Это была загадка из загадок.

– Может, все же Доббса схватили здесь?

– Нет. И я не сразу понял. Слова торгаша навели меня на мысль. Погляди, переулок поднимается, а это значит, что…

– Шлем сюда принесло! – Хлопнул себя по колену Хоппер. – Был дождь, и шлем притащило потоком дождевой воды в канаве!

Бэнкс уже натурально разозлился:

– Это был мой вывод! Уже второй подряд испортил!

Хоппер был слишком взбудоражен, чтобы начинать ссору на пустом месте, и спросил:

– Что делаем?

– А что, ворованные выводы закончились?

– Бэнкс!

Скомкав свой газетный рожок, толстяк поднялся на ноги.

– Идем по канаве, ищем следы. Поглядим, куда она нас приведет…

…Грубберт Бэнкс пыхтел и постоянно утирал влажное лицо платком – пот на нем смешивался с не менее липким туманом.

Уклон Пуговичного переулка был совсем незначительным, но у толстого констебля даже такой подъем вызывал определенный набор эмоций от раздражения до полноценной злости.

Идущий рядом Хоппер, согнувшийся при этом пополам, не спускал взгляда с канавы и рассуждал о чем-то в своем духе – незначительном и неинтересном: что-то бубнил о том, что кровь попала на шлем Доббса задолго до того, как начался дождь, и успела засохнуть – иначе ее бы смыло…

Бэнкс уже и сам об этом подумал, и запоздалая догадливость напарника его раздражала. Он пытался размышлять о деле, но мыслями постоянно возвращался обратно на Полицейскую площадь.

«Треклятый нафталин Лоусон, – думал он. – Вот знает, чем можно поддеть…»

На самом деле Лоусон ничего такого не сказал – лишь вскользь упомянул отца Бэнкса, но этого хватило, чтобы отец вновь поселился в голове толстяка.

Пошел служить в полицию Бэнкс благодаря, или вернее, вопреки отцу."

"Отец был констеблем. Бэнкс не знал, хорошим он был констеблем, или нет – для него он был пьяным констеблем. Отец целыми днями стаптывал подметки в обходах, а вечера проводил в «Колоколе и Шаре», заливаясь там «Синим Зайцем». Возвращался домой он поздней ночью, расталкивал спящего сына, и тогда начиналось ужасное.

Граммофон в их доме был сломан, но отец использовал в качестве граммофона Грубберта, заставляя сына петь для него – единственное, по его словам, на что Грубберт был способен. И пусть только Грубберт хоть раз сфальшивит или посмеет забыть слова – тогда в ход шла служебная отцовская дубинка. Сын стоял, зябко обнимая себя за плечи, в ночной рубашке перед стулом, на котором сидел отец, и под его пристальным взглядом выдавал очередной выученный за день романс. После чего отец сообщал Грубберту, что до матери ему далеко (она была певицей в кабаре «Тутти-Бланш»), выговаривал ему список нравоучений, традиционно завершая его напоминанием, что он, Грубберт, полнейшее разочарование, и засыпал прямо там, на стуле.