Дед просил ее разыскать, и я убил на это пару недель. Он называет ее своим «утерянным сокровищем», но не хочет объяснять почему. Давным-давно он ее продал, а теперь хочет вернуть.

– Знаешь зачем?

Данте пожал плечами.

– Возможно, потому, что умирает.

– Извини.

– Ничего.

Плотно сжав губы, он ясно дал понять, что тема закрыта."

"Какое-то время они ехали молча, но, когда за окном замелькали пригороды Лондона, Ива вновь заговорила.

– У тебя итальянское имя, – заметила она тихо, – но не акцент. Иногда ты говоришь как американец, но иногда почти как итальянец или француз. Как так получилось?

И почему только женщины все делают невпопад? Кто мешал ей поинтересоваться его прошлым до того, как его рука успела побывать в ее трусиках? Хотя, с другой стороны, может, просто порадоваться, что она больше не пытается расспрашивать его о семье?

– Потому что я родился в Штатах и прожил там до восьми лет, а потом меня отправили в интернат в Европу.

Ива кивнула, и Данте почти ждал, что она недовольно поморщится, как и все остальные женщины, считая, что покажет свои чувства, изобразив, как ужасно отсылать такого малыша из дома. Но потом вспомнил, что англичан воспитывают иначе, да и вообще они сами частенько отправляют сыновей в интернаты.

– Тебе там понравилось?

Данте кивнул, отлично зная, что многим это кажется странным. Ведь почему-то предполагается, что любой нормальный ребенок будет в ужасе, вздумай кто вырвать его из сердца семьи. Вот только в его случае никакого сердца и не было. Уезжая, он оставлял позади лишь пустоту, злость и чувство вины.

– Более чем. Интернат располагался в заснеженных и невероятно красивых швейцарских горах. – Данте отчетливо вспомнил кружащиеся снежинки, которые заворачивали мир в безмолвное покрывало, окутывавшее холодной пеленой, сквозь которую никто и ничто не могло его тронуть. – Каждый день мы катались на лыжах и так уставали, что сил на размышления просто не оставалось. И там были дети со всего мира. Было здорово.

– А другие языки ты знаешь?

– Да. Французский, итальянский и немецкий.

– И поэтому живешь в Париже?

– Не помню, чтобы говорил, что там живу.

Краешком глаза он уловил, как она слегка ссутулилась.

– Наверное, в Интернете прочитала. Но тебе не за что меня винить, – добавила она торопливо.

– А я тебя ни в чем и не виню. – Даже во вновь повисшем между ними сексуальном напряжении, что мешало сосредоточиться на дороге. Но чего он еще хотел? Их же неоднократно прерывали на самом интересном месте, и они оба так и не получили удовлетворения.

И сейчас он не мог думать ни о чем, кроме мягкости шелковистой кожи и невероятной стройности, что он успел полюбоваться, пока Ива стояла перед ним в одном лишь белье.