Утром как и было обещано Громовым, вся комиссия ходила по тренажерному помещению и смотрела на то как проходили занятия, Особенно всем пришелся по нраву курс подготовки бортового стрелка, кстати сказать у нас он не профильный. Оказывается это у них самая больная тема, как и у нас, выучить теорию для стрелка несложно, послушаешь, от зубов отскакивает, а вот садишь на тренажер и вся теория побоку, как будто и не учил ничего. Попасть по цели может только случайно. И это можно сказать в идеальных условиях, а в реале там все по другому, и самолет вертится как вошь на гребешке, и противник не дает времени прицелиться, и по тебе любимому тоже стреляют.

Представьте себе, перед глазами все крутится, вертится, желудок то под самый затылок улетает, то где-то ближе к самой нижней точке опускается, а тебе некогда на это внимание обращать, надо вести стрельбу по противнику и желательно точную. А если не сможешь, тут тебе и конец придет, да ладно только тебе, заслужил, но ты же и товарищей своих подведешь.

* * *— А теперь рассказывай, куда ты так гонишь, лейтенант? — Поинтересовался Громов, когда мы снова остались с ним с глазу на глаз.

— В смысле? — Удивляюсь я его вопросу.

— Я же вижу, что практика у вас обгоняет теоретическую подготовку, причем намного, по сравнению с другими училищами, — нахмурился комбриг, — ты хочешь закончить обучение к началу лета, хотя первый выпуск у вас намечен на сентярь. Почему?

— Потому, что летом, скорее всего, начнется переучивание летчиков с частей на И-125, и большую часть пришлют именно в Иркутск. Здесь станет тесно. — Выдаю ему очевидную отмазку.

— Это понятно, — соглашается Громов, — но все равно не объясняет такую гонку. Ты уверен, что летом будет война.

Пожимаю плечами и отвожу глаза, а что я могу ему еще сказать? Подтвердить? Так он и сам все знает, вопреки расхожему мнению, что руководители страны заблуждались насчет Гитлера, могу точно утверждать, что ничего подобного. Просто когда минули последние сроки нападения на Советский Союз, все облегченно вздохнули, подарен еще один год передышки, а оно оказалось, что нет. А шок первых дней войны был от того, что наши планы отпора врагу полетели ко всем чертям, и вместо «могучим ударом на чужой территории», получилось… то, что получилось.

И просчетов здесь много, даже если мне поверят, в чем сильно сомневаюсь, ничего уже не исправить, просто по тому, что не понимали, как надо воевать, ведь армия казалось такой сильной. Она и была сильной, только силу ее использовали неправильно, неграмотно. Но об этом я Громову ничего не скажу, он меня просто не поймет, хотя и вынужден признать его разумность, по сравнению с другими. Вот когда он переживет со всеми горечь поражений, тогда можно будет поговорить, но это будет как всегда уже поздно.