Он рванул ее рубашку вверх, открывая бедра и живот и зарываясь лицом в нежную, податливую плоть, погружая пальцы в черный треугольник волос, пока не коснулся ее с невыносимой нежностью. Дрожь прошла по ее телу, у нее вырвались слова — бессмысленные и беспричинные…

— …только покажу тебе… — выдохнула она.

Кожа ее живота оказалась неправдоподобно нежной и шелковистой. Он скользнул по ней губами, прижался, впитывая вкус и запах. Движения его пальцев стали смелее, настойчивее, как и прикосновения губ. Она переполняла его, она стала каждым его вздохом, каждой лаской, каждым ударом сердца — нежная, благоуханная, манящая. Она приподнималась под ним и извивалась; слова перестали срываться с ее губ. Он слышал ее лихорадочное дыхание, чувствовал, как ее пальцы вонзаются ему в плечи, перебирают волосы. Неожиданно она вскрикнула и застыла, и ее сладость вновь заполнила его, сводя с ума. Приподнявшись, он раздвинул коленом ее бедра. Она не открывала глаз; ее лицо было бледным и прекрасным. Он застонал с дрожью, которая, казалось, нарастала в нем с вулканической силой, забыл обо всем и глубоко вонзился в нее.

Звук, вырвавшийся у нее, был вздохом — не более того. Он вновь взглянул ей в лицо. Она открыла глаза и теперь смотрела в никуда.

— Шона…"

"Ее имя с болью сорвалось с его губ: он не собирался заходить так далеко. Но не смог удержаться. И тем не менее он не опомнился, не прислушался к голосу рассудка — потому что рассудок в эту минуту не имел значения. Он желал ее, не мог оторваться, хотел заполучить ее целиком. Это желание возникло с мучительной остротой и отчаянием. Какой-то частью сознания он злился на себя: он человек, а не зверь, не способный мыслить и сдерживаться. Но гнев ничего не менял, как и боль, которую он, должно быть, причинил ей. Она вздрогнула, но он не отпускал ее. Внезапно она вскрикнула, крепко обняла его и прижалась лицом к его плечу. Ее пронзила боль; он не мог отстраниться, потому что она вдруг последовала за ним, прижимаясь все крепче. Ярость и вожделение свели его с ума, он задвигался с лихорадочной энергией, проникая, заполняя собой, спеша, наслаждаясь каждым движением и желая все большего. Дикое наслаждение стремительно нарастало в нем. Он смутно замечал, как собирается под ними в складки грубошерстное одеяло. Мир вокруг по-прежнему сладко пах свежескошенным сеном, но еще слаще был аромат цветов, женщины и влаги, пропитавшей их ложе.

Она не отрывала лица от его плеча. Он схватил ее за волосы и заставил взглянуть ему в лицо. Ее глаза блестели от непролитых слез. Он вновь нашел ее рот и прижался к нему, заставляя ее приоткрыть губы. Она подчинилась и ответила на его поцелуй, словно утоляя жажду, — сначала несмело, затем все более жадно, пока не закружилась голова.