— Думаешь, после того, как я проглочу это, мне будет легче пережить твое признание?"

"Почему юный шельмец оделся в кожаный дождевик, на котором нет ни капли дождя? И зачем он отослал всех слуг?

— Признание, мама? Мое?

— Гм, не могу не заметить, с каким искусством ты обычно переваливаешь всю вину на другого, но, честное слово, мне хотелось бы сохранить трезвую голову, когда ты мне все расскажешь. Ты ведь не хочешь, чтобы меня обуял пьяный гнев?

— А он тебя обуяет? — спросил мальчик с интересом.

Взгляд его выражал полнейшую невинность. Возможно, на этот раз действительно провинился кто-то другой.

— Вряд ли. Куда мы идем?

Он надул губы, расстроившись, что его разоблачили.

— В Старый Дом. Хочешь, я понесу твою кружку, мама?

— Да, пожалуйста. Мы, старики, такие неуклюжие. — Пришлось немного отсрочить встречу с горячей водой. — Пошли. С каждой минутой я волнуюсь все больше и больше.

* * *В Старом Доме обычно жили слуги, но еще в нем то и дело останавливались всякие поэты-оборванцы, художники и музыканты, которые в изобилии вертелись около трона. Торопливо следуя за своим проводником, Малинда поняла, что юный Этелинг нашел бы здесь прекрасное убежище для тайных от родителей проказ. К счастью, Зигфрид еще не дорос до того, чтобы приставать к девушкам-служанкам. По крайней мере она так думала. Она очень на это надеялась. Потому что братья уже успели заявить о себе в этом качестве.

Казалось, во всем здании нет ни души, как и положено в такое время дня. Когда Малинда скинула плащ, шляпу и кожаные ботинки, ей уже предоставили любимые тапочки, которые обычно лежали в спальне. Кажется, дело очень серьезное!

Главный зал никогда не был особенно вместительным, а после постройки Нового Дома его разгородили на спальни. Осталась большая комната, где обычно проводили сеансы рисования; в ней находился большой камин, а из застекленных окон открывался красивейший вид на вулкан. Красивейший в хорошую погоду; сегодня виднелись только клочья тумана и несколько сосновых верхушек. Она чувствовала запах льняного масла, хотя не знала, чтобы какой-нибудь художник пользовался королевским гостеприимством в данный момент. Более того, она не разрешала зажигать такой большой огонь в очаге.

Перед очагом на мольберте стоял портрет.

— Нравится? — весело спросил младший сын. Это был портрет самого Зигфрида: мальчик свернулся калачиком в большом кресле, в обнимку с двумя щенками и котенком. — Удивлена?

— Поражена! Потрясающе! Я не узнаю руку художника.

— Томас из Флескбери.

Она никогда не слышала этого имени, и в сердце кольнула тревожная иголочка. За этим скрывалось нечто большее, чем мальчишеская проказа.

— Очень мило. Кто придумал композицию?

— Я, — с гордостью ответил Зигфрид. — Мы все себе придумали.