Каждый вдох отдавался тупой болью в подреберье, но Айями быстро привыкла к ней, как привыкают к неизбежному и постоянному.

- Дверь не закрывай. Зови, если что-нибудь понадобится, - сказала Эммалиэ.

Айями медленно поворачивала голову влево и вправо, изучая внешность в зеркальном отражении. Черты лица заострились, волосы спутались, губы потрескались, на пол-лица растеклось желтое пятно исчезающего синяка. От сорочки пахло лекарствами, и Айями страстно захотела смыть с себя запах больного пота.

- Конечно, я помогу, - согласилась Эммалиэ, услышав просьбу, и замялась: – Только… Айя, воду придется греть на плите.

Айями, не поверив, выкрутила краны, ответом ей стала тишина.

- Вот уже третий день, как отключили и холодную, и горячую. Слив не работает, помои выливаю на улице, - ответила Эммалиэ.

Лишь сейчас Айями заметила ведра с водой, занявшие в комнате добрый угол, и небольшую печку с плитой на кухне, а подле - ящик с аффаитом*. Добравшись мелкими шажочками до шкафа, она развернула свадебную фотографию обратной стороной. Микас не должен видеть жену слабой, больной и страшной.

Поставив греться воду, Эммалиэ рассказала вкратце: небольшое богатство - и печка, и креслице, и ведра, и шторы – досталось в дар от Мариаль, жившей этажом выше.

Девушка не отказала Эммалиэ в безвыходной ситуации, когда та обратилась с просьбой: присмотреть за внучкой, покуда длится допрос в комендатуре. Утром Эммалиэ отвела девочку к соседке, а позже забрала. На удивление, Мариаль сумела сдружиться с крохой, и та, уходя домой, помахала хозяйке на прощание.

- Пока-пока, еще увидимся! – скопировала взрослые слова и интонации, вызвав у той смех."

"Напарница Айями стала связующим мостиком между квартирой на четвертом этаже и комендатурой.

И приносила новости – вечерами, после работы. Из деликатности не пялилась в угол, где на кровати лежало неподвижное тело в бинтах, пропитанных лечебными настоями, и не снимала пальто, чтобы не отвлекать Эммалиэ долгими чаепитиями от насущных забот. Скажет пару слов – и домой.

- Ей грозит расстрел, - сообщила в первый день и сжала руку Эммалиэ. ""Держитесь"".

- Не расстреляют, но могут отнять Люню, - принесла горькую новость назавтра.

- А господин А'Веч? - спросила дрогнувшим голосом Эммалиэ.

- Арест и трибунал, - ответила коротко девушка и сочувствующе сжала руку Эммалиэ.

""Крепитесь"".

Как крепиться, когда жизнь обрушилась в один миг, и всё висит на волоске, и бесполезно загадывать о чем-либо дольше завтрашнего дня?

- Он делает все возможное, - сказала в другой раз Мариаль. – Ее посчитают мертвой и не арестуют. И Люню не отберут.

- Хвала святым, - пробормотала Эммалиэ с облегчением. – А что господин А'Веч?

- Его отправят под конвоем в столицу. Завтра.

- Из-за Айями? – судорожно выдохнула Эммалиэ.

- Не только.