Сама не знаю, откуда нашла в себе храбрость. Он был на грани — я видела, но в это мгновение готова была пройти по этой грани вместе с ним. По грани, по лезвию, по краю утеса. Лишь бы хоть чуть-чуть приоткрыть его для себя, понять его, почувствовать.

— Не смей, — процедил он наконец. — Никогда не смей говорить об Ане, — сорвал с себя мои руки, грубо. Больно.

— Почему? — поморщилась, потирая кисть.

— Не нарывайся, Алина, — предупредил, не отрывая взгляда. — Иди к себе.

— Почему мне нельзя говорить про твою жену, Громов? — я понимала, что нарываюсь, но осознавала так же и то, что его эмоции — это путь к его познанию.

Вывести, вывернуть наизнанку — единственно доступный мне сейчас путь к пониманию Олега Громова.

Он прищурился, ядовито усмехнулся.

— Потому что ты — никто, бездомная шавка, которую я подобрал на улице, — неожиданно выплюнул он. Лицо его исказилось ненавистью. — Не смей даже имени моей жены произносить! Не смей даже думать о ней!"

"Я оторопела, не в силах сделать и вдоха. Все внутри упало, рассыпалось прахом к моим ногам. Чего угодно я могла ожидать от него — ярости, жесткости, отстраненности, только не этого.

Дыхание замерло где-то в горле, возбуждение, которое я испытывала, жар желания, дрожь — все превратилось в колючие льдинки, изнутри до крови царапающие меня. Губы задрожали, уголки глаз защипало. Одновременно с выдохом, который мне все-таки удалось сделать, по щекам потекли слезы.

— Вот как, — выдавила через силу. — Бездомная шавка, значит?

— Иди в комнату, Алина. Живо! — окатив меня волной почти физически ощутимой ярости, рявкнул Олег. Отойдя, пнул банкетку и снова повернулся. — Пошла! — заорал, указывая в сторону лестницы.

Я же, тоже глядя ему в глаза, повела плечами. Плед упал на пол, но я даже не наклонилась, чтобы его поднять.

— Я тебе не шавка, — прохрипела, прикрываясь руками, защищаясь от него, от его глаз, от его темноты.

Громов подошел. Коснулся живота. Нежно. Как никогда ко мне еще не прикасался. Затем провел по голому плечу, поддел лямку бюстгальтера, потянул, сбрасывая с плеча. А после…

После он поднял плед и, закутав меня в него едва ли не в кокон, выговорил уже спокойней, но не менее жестко:

— Иди в свою комнату, Алина.

Если мне понадобится шлюха на ночь, я закажу твою подружку или кого-то вроде неё. В твоих услугах я нуждаюсь лишь в той мере, в которой мы это обговорили. Я нанял тебя, как горничную, вот и выполняй то, что от тебя требуется. В качестве шлюхи ты меня не устраиваешь.

— Мерзавец, — выплюнула ему в лицо и, толкнув что было силы, побежала наверх.

— Мерзавец!! — не выдержав, заорала с верхней ступени, вцепившись в перила. — Ненавижу тебя, Громов! Ни секунды не останусь в твоем проклятом доме!!! — всхлипнула я.