Бойцы постарше воспринимали увечья более хладнокровно. Выжили, а это главное. Работу можно всегда найти. Помню, сельский мужичок, с отрезанной по локоть рукой и покалеченной кистью на второй руке, заявил:

— У меня трое детей. Вернусь, четвертого с женой заделаем.

— Чем кормить их будешь? — спросил кто-то.

— Ну, уж не милостыню просить. Пастухом пойду. Кнут к руке привяжу и управлюсь. Или почтальоном попрошусь, буду письма от вас разносить.

— Или похоронки…

На тех, кто выписывался снова на фронт, смотрел с жалостью.

— Эх, ребята, не завидую вам, войне конца-края не видно.

— Себе позавидуй! — осаживали его, кто поязыкастей.

Другой, с двумя оторванными пальцами, рассуждал:

— Лучше бы три отбило, тогда бы точно комиссовали.

— Дожидайся! Пока руку или ногу не оторвет, будешь воевать.

— От войны не уйдешь. Но уж очень все у нас по-дурацки получается.

— За успехами под Сталинградом следили внимательно, однако победоносный тон газетных сообщений вызывал недоверчивые ухмылки. Год назад, когда немцев от Москвы гнали, тоже радовались, а с весны до осени снова драпали. Неизвестно, чем нынешняя зима кончится.

Разные встречались люди. Я подружился с Лукьяновым Никитой, парнем из Липецка. Его ранили во время атаки, пулеметная очередь пробила обе ноги. Когда он попытался отползти к своим, получил третью пулю в руку. Рассказывал, что пролежал в снегу часа четыре, сумел кое-как перевязаться. В сумерках, на карачках, помогая себе здоровой рукой, выполз из зоны обстрела. Вовсю ругал санитаров:

— Прижопились в тылу. Люди кричат, кровью истекают, а те ждут, пока стемнеет.

Никита рассказал невеселую историю своей семьи (он был старше меня года на три).

Жили в селе, держали неплохое хозяйство. Когда началась коллективизация, отец Никиты за взятку оформил документы на выезд в город. Но Лукьяновых обманули и описали имущество. Сбежали ночью, на повозке с лошадью, прихватив лишь корову, собаку и кое-какие пожитки.

В Липецке купили дом-развалюху на окраине, куда кое-как втиснулись всей большой семьей. Зиму питались картошкой и квашеной капустой без хлеба, еще выручала корова, но часть молока приходилось продавать. Весной засеяли огород, а отца внезапно арестовали. Хотели отобрать корову, но участковый милиционер сжалился и посоветовал матери отвести ее на недельку в лес.

— Месяц нашу буренку вместе с братом стерегли, жили в шалаше. Молоко заменяло хлеб и воду.

Отца вскоре выпустили, прижились в городе, построили дом. В июне забрали на фронт старших братьев, оба пропали без вести. Умерла от простуды младшая сестренка, а затем призвали в армию Никиту, который работал на мелькомбинате и имел броню.

— Дома мать с отцом остались, две сестренки да старики. Мне умирать никак нельзя.