Меня вызвали на бюро райкома комсомола и объявили строгий выговор. Райкомовские ребята и девчонки, совсем молодые, пригласили после бюро попить чаю. О неприятном случае много не вспоминали и посоветовали принимать участие в общественной работе.

— Ты же комсомолец, фронтовик, — укоряла второй секретарь райкома, симпатичная темноволосая девушка, — а к нам ни разу не зашел. Забился в дом к бывшим подкулачникам. Чем они тебя приманили? У нас девушки не хуже.

— Ладно, хватит. Он и так красный сидит, — подвел черту первый секретарь. — Ты, Федор, снайпером был?

— Почему был? Я им и остался. Просто временно определили в военкомат после ранения.

Проболтали целый вечер. Отвечал на многочисленные вопросы о том, как воевал, что представляют из себя немцы. Как и большинство молодежи в тылу, они имели слабое представление о войне. Для них она воплощалась в подвигах Зои Космодемьянской, Олега Кошевого, Александра Матросова. У меня хватило ума не вспоминать такие вещи, как в июне сорок второго года легкий танк Т-1 расстреливал в спины убегавших красноармейцев. Что наши истребители я первый раз увидел в начале сорок третьего года, когда лежал в госпитале. В целом мой рассказ произвел впечатление.

— Как же получилось? — спрашивали они. — Ты, Федор, полсотни фашистов уничтожил, а награжден всего одной медалью?

— Писали представление, но я в госпиталь два раза попадал.

— Напиши запрос, узнай, в чем дело.

— Напишу, — соглашался я. — Выговор-то объявили без занесения в учетную карточку?

— Без занесения, — засмеялись все.

Смотрел на них и думал, что через полгода-год кого-то из них тоже призовут в армию, и увидят они войну собственными глазами. С райкомовской молодежью я подружился. Отсиживать долгие зимние вечера в военкомате при свете керосинки было скучно. А здесь я опять почувствовал себя как дома. Выступал раза два в школе, перед комсомольцами птицефабрики, ходил на танцы. Второй секретарь глядела на меня блестящими глазами, кажется, я ей нравился. Но дальше провожаний до дома дело не пошло. В селе все на глазах, она опасалась за свою репутацию, а я, обжегшись на хозяйской дочке, не решался сказать о своих чувствах. Она мне тоже нравилась. Любовь закончилась, не начавшись, когда девушка уехала в область учиться.

Нашу военкоматовскую команду называли в Старой Анне «инвалидной бригадой», а когда злились (это случалось в дни призыва), зло шипели: «Тыловые крысы! Прижухли в теплом месте, а наши дети воюют». Насчет инвалидной команды я не обижался. Когда шли втроем, над нами только и оставалось, что смеяться. Михаил Игнатьевич, сгорбившись, осторожно нес свою высохшую руку, старший лейтенант Балакин заметно хромал. Я выглядел поздоровее, но из-за сломанной трижды ключицы одно плечо оставалось выше другого.