Туфли у него были на высоких каблуках, шаги он делал неестественно большими, видно, из желания казаться внушительным. Да и говорил Шестаков не совсем своим голосом, старался сделать его солиднее, громче. Свои проблемы, подумал Демин, набирая номер телефона Рожнова, свои проблемы.

— Иван Константинович? Демин беспокоит. Как вы там без меня?

— Тяжело, Валя, но перебиваемся. Даже кое-какие достижения имеем. Борисихин вот покаяние написал.

— Борисихин?! — не смог сдержать возгласа Демин. — И в больнице он был?

— Был. Признался. И Жигунова он ахнул по темечку.

— Так... А кто остальных? Тоже он?

— Нет. Берет на себя только старика.

— А старик-то жив?

— Более того, пошел на поправку. Говорить не может, но глазками моргает.

— Охрану не сняли?

— Обижаешь, Валя, — укоризненно протянул Рожнов. — Как можно! А что у тебя?

— Золото здешнее, Иван Константинович. Конечно, возможны огорчительные неожиданности, но нашли подходы и к колечку Скворцовой, и к кулончику Дергачевой... А что Мамедов?

— Настаивает на первоначальных показаниях.

— Жигунов не вспомнил, где ночку провел?

— Вспомнил. Но не скажу, говорит.

Мне, говорит, выгоднее промолчать. Такой вот странный товарищ.

— Ладно, приеду, разберемся. Запишите... Бузыкин Степан Васильевич... Не появлялся ли он в наших краях? Предположительно — один из участников кражи в универмаге. Пока все. Завтра позвоню. — Демин положил трубку.

— Хорошие новости? — спросил Шестаков.

— А бог их знает, какие они... Жизнь покажет."

"Надо же, подумал Демин, каждый день совершаем десятки поступков, встречаемся с людьми, высказываем догадки, возмущение, восторги, и все это проходит и проходит мимо.

Но стоит произойти чрезвычайному событию, и в любом из наших поступков можно увидеть нечто необъяснимое, загадочное, в каждом слове нетрудно уловить второй смысл, наши отношения с близкими для постороннего человека уже не кажутся простыми и ясными, в них обнаруживается недоговоренность, ощущается стремление что-то скрыть, утаить, а то и предстать в ином свете. И делаем мы это без злого умысла, без корыстных намерений, потому что попросту невозможно всем и всегда говорить правду — это настолько усложнило бы, обострило наши отношения, что мы попросту перестали бы понимать друг друга. А когда не происходит ничего из ряда вон, самые странные поступки и слова кажутся естественными и жизнь течет своим чередом. Что же получается — преступление переоценивает человека, его личность, характер? А допустимо ли пересматривать суть человека на основе чего-то случайного? Нет, конечно, но, с другой стороны, именно чрезвычайное и срывает обыденные маски, к которым все настолько привыкают, что саму маску считают истинным лицом человека...