Как Марат отреагировал на то, что Оля его вспомнила?

— Никак. Он бухает тут.

То, что бухает из-за Таи своей, умалчиваю. Не хочу больше возвращаться к разговорам об этой дуре. С Майей так точно.

— Понятно. Расстроился из-за Мирославы Игоревны?

— Что-то тип того, — бормочу, понимая, что на мать ему посрать сейчас, на Ваську, судя по всему, тоже. — Пока ехал сюда, подумал, почему мы с этим придурком не близнецы. Было бы проще. Показался бы Ольке вместо этой пьяной рожи. Щас капельницу ему вызову, чтобы в себя привели.

— Хорошо. Приезжай вечером на ужин, если будет время.

— Найду. Не уверен, что прям под ужин, но часам к девяти подскочу.

— Хорошо. Буду ждать. Целую.

— Люблю.

Скидываю вызов и звоню в нашу клинику. Через час Маратик уже валяется на кровати с капельницей в вене. Я все это время слоняюсь по дому. Делаю несколько звонков на работу, узнаю, что отец сегодня приехал без бутылки. Это радует.

Еще через два часа мы вместе с братом вылезаем из тачки у больнички, где лежит Олька. Пока поднимаемся на этаж, замечаю, как меняется Маратик. Становится серьезным, но дерганым.

— Нормально все будет, — заверяю какого-то хрена.

— А если она меня не узнает? Ты сказал, она вспомнила то время, когда мне четырнадцать было…

— Ну, значит, не узнает, — отрезаю холодно.

— А мама где лежит?

— Тут же.

— Зайду к ней.

— Попробуй.

— Я знаю, что ты обо мне думаешь, но представь себя на моем месте. Если бы у тебя с Майей так было, как у меня с Таей.

— Не было бы.

— Если…

— Майя бы никогда не стала доводить мою мать, чтобы, бл*дь, у нас с ней ни случилось! — рявкаю, потому что выбешивает.

Что за дебильные сравнения. Майя бы никогда! Никогда.

— Ты не хочешь понять, что я ее люблю.

— Вы, блин, про ребенка не вспомнили своего даже, Марат. Куда ты, сука, катишься вообще? Замечал? Что с тобой произошло? Из-за нее же. Долги, карты, бухло и одно бабло в башке.

— Тебе проще говорить, ты у отца на подсосе всю жизнь. Вон и костюмчик надел, как собака, все его команды выполняешь. А я так не могу. Мне свобода нужна.

— И многим тебе твоя свобода помогла? Ты, весь такой свободный, все эти годы мое бабло брал, то, что у меня на подсосе, и помалкивал чет.

Толкаю дверь в палату, и наш разговор прекращается.

— Марат, — поднимается на ноги, чуть покачнувшись, упирается ладонью в спинку кровати. — Ты… вырос? — хмурится.

— Да не, такой же, — Маратик улыбается. Подходит к ней. Придерживает за локоть.

Наблюдаю за тем, как они стоят друг напротив друга несколько секунд, а потом обнимаются.

— А это кто? — шепчет Олька Марату, глядя на меня украдкой.

В сердце в этот момент щемит. Отворачиваюсь и выхожу из палаты. Такое гадкое состояние накатывает.