Вдвойне ужасней лишиться любимого человека.

И почему в моей жизни попадаются одни сплошные уроды? Чем я так прогневила бога?

Получается, я в этой квартире, пока не рожу, а потом он меня выставит, отобрав младенца. Похоже, говорил серьезно, что собирается сам его воспитывать.

Интересно, а когда он вообще собирается его воспитывать? В перерывах между совещаниями? Он же каждый день работает допоздна.

Да не будет он его воспитывать! Сгрузит это на свою Анжелу, которая только и будет делать что гнобить моего сына. Меня гнобили и моего сына будут… И я ровным счетом ничего не могу с этим сделать.

Кто я против Глеба? У меня ни средств, ни жилья… вообще ничего!

Неужели Глеб думает, что я так просто отдам ему ребенка? Он же знает, как я его люблю… Мы же об этом десятки раз говорили. Я не отдам! Не отдам, и все тут… Он мой! Я его мама! И я буду его защищать. От Анжелы, от Антона, от всего мира, если потребуется. Но как?

Господи, как страшно… Что же будет?

Сейчас как никогда чувствую себя маленькой беззащитной мышью.

Плюхаюсь в кресло, закрываю лицо руками. Чувствую, как голову сдавливает стальным обручем.

Еще чуть-чуть, и она лопнет — как арбуз, который уронили на асфальт.

Часто-часто дышу.

А потом в голову приходит новая мысль. Мыши ведь тоже могут быть опасны… Особенно если загнать их в угол.

Ну что же, я как раз в углу, деваться мне некуда.

Неожиданно чувствую, как сдавливающий голову обруч исчезает.

— Да хватит с меня! — кричу в пустоту комнаты.

Надоело все! Надоело бояться. Надоело, что каждый мужик считает себя вправе поступать со мной как с половой тряпкой. Глебу я ничего плохого не сделала, чтобы он так жестоко со мной поступил.

Неожиданно вспоминаются его слова: «Я что-то не видел, Мирослава, чтобы вы куда-то выходили, покупали продукты».

Отбросим то, что он опять стал звать меня полным именем. Но откуда он мог это знать? Что я не ходила за продуктами?

Отчего-то сразу вспоминаются его нелепые требования, чтобы я носила часы со следилкой моих перемещений. А еще эти бесконечные отчеты — где была, что делала.

Вдруг мою голову простреливает догадка: он что, понатыкал здесь камер? Похоже на то! Хотя нет, что-то не сходится. Если бы он это сделал, то видел бы, что я варила овсянку.

И потом, здесь, в морозилке, осталось немного приготовленных мною раньше полуфабрикатов — вареники с творогом, блины с джемом. Мне не хотелось есть, но я себя заставляла. Если бы в квартире были камеры, он не говорил бы таких вещей.

А что если камеры есть, просто не по всей квартире? Снова кручу в голове его слова: «Не видел, Мирослава, чтобы вы куда-то выходили». Выходили… Выход!

Несусь в прихожую, осматриваю ее очень внимательным взглядом.

И вдруг замечаю то, чего раньше в упор не видела.