Тем более я вчера тоже так классно переписывалась…

– С кем это? – заинтересованно покосился сбоку Пашка, толкая тяжелую дверь. Пропустил меня вперед. Теперь мы шагали по улице в сторону остановки. Ветер трепал темные волосы Паши, поэтому друг тут же натянул на голову капюшон. Вдалеке угрожающе прогремел гром. – Неужели с Буравиным?

– С ним самым, – закивала я. Мечтательно уставилась на свинцовое низкое небо: – Любименький мой!

Пашка расхохотался.

– На самом деле Герман – отличный парень. Да, он своеобразный…

Как Пашка ловко обошел слово «тупой».

– …Но вы с ним отлично вместе смотритесь.

– Спасибо! – с натянутой улыбкой отозвалась я. – Тоже так думаю.

– Ах, Полинушка моя, раз уж он действительно тебе нравится, я буду рад, если у вас все получится, – Пашка обнял меня и потрепал по волосам. – Так хочу, чтобы ты была счастлива.

Ах, Пашенька, счастлива я буду только с тобой, но никак не с Буравиным.

– И я только рада, если у вас с Улей все получится. Такой союз! – восторженно откликнулась я. – Нерушимый, блин. Как ей, кстати, твое послание?

– От Гошки-курьера она в восторге. Цветы красивые, а записка – трогательная и непосредственная, – ответил Пашка. – Я, правда, этого немного не понял. Вроде старался поромантичнее написать. Видимо, потому что от души…

– Именно поэтому, – кивнула я. Накалякала я ее тоже от души как курица лапой и с кучей ошибок. И рожицу глупую с высунутым языком нарисовала в конце.

– Пойду тачку из ремонта забирать, – похвастался Пашка. – Так давно на ней не катался, соскучился.

Я только хмыкнула. Не верила в сознательность Пашкиной машины. Она у него жива-здорова до первого перекрестка.

Расстались мы с Долгих на остановке. Я забежала в полупустой троллейбус и заняла место у окна. Пока мы не тронулись, смотрела на Пашу. Друг углубился в свой телефон, и выражение лица его при этом было обеспокоенным. Что он так переживает за свою драгоценную Ульяну? Волнуется…

Точно такое же лицо у него бывает, когда я заболеваю. Так как в этом большом городе у меня нет никого ближе Пашки, звоню сразу ему. Долгих прибегает с фруктами и сладостями. А я в это время, как Карлсон, прикладываю руку к горячему лбу: «Я самый больной в мире человек!»

Звучит странно, но в какой-то степени мне даже нравится болеть. Пашка суетится, словно заботливая мамочка. Хотя с моей настоящей мамой болеть одно наказание. Она только и знает, что приговаривает: «Конечно, заболела! Спать с открытыми форточками…» Или: «Конечно, заболела! В марте уже щеголяешь без шапки…» Если бы мне на голову свалился кирпич, она бы проворчала: «Конечно, свалился! Ты ведь ходишь ногами по улицам прямо мимо домов!»

Но мамино ворчанье не так приятно вспоминать, как Пашкины ухаживания.