Эмма Францевна одобрительно кивала, поигрывая бриллиантовым перстнем на пальце.

Отец Митрофаний сидел мрачный. Он воспользовался паузой в разговоре и напустился на Ариадну:

― Дочь моя, мысли твои полны суетности. Красота женщины не нуждается в ареоле таинственности. Господь создал Еву из плоти Адама не для того, чтобы она кокетством возбуждала низменные инстинкты. Она есть продолжательница рода Адамова, а все остальное ― от лукавого.

― Вы хотите сказать, святой отец, что женщина ― это машина для воспроизведения потомства?! Что женщина ― это свиноматка?! Мне претит Ваш мужской шовинизм!..

Не знаю, чем бы кончилась перепалка. Боюсь, их спор мог перейти в потасовку, но в дело вмешалась Эмма Францевна. Она тактично перевела разговор на биографию монаха Авеля.

Отец Митрофаний залился соловьем и поведал, что с юности Василий Васильев мечтал уйти в пустыню на службу Богу. А услышав в Евангелии Христа Спасителя слово: «...аще кто оставит отца своего и матерь, жену и чада и вся имени Моего рода, тот сторицею вся приимет и вселится в царствие небесном», он покинул жену, на которой был насильно женат, и троих сыновей, и пустился в странствия.

Батюшка мог еще долго смаковать житие излюбленного монаха, но нас закусали комары, и аудитория потеряла интерес к его лекции.

Отец Митрофаний откланялся, Эмма Францевна и Ариадна под ручку вплыли в дом, а я вывела на вечернюю прогулку Гошу. Федор вызвался составить мне компанию, и я, скрипя сердцем, согласилась. С одной стороны, вдвоем веселее, а с другой, ― мое плечо уже покрылось мозолью.

Гоша резвился в травах, а мы стояли на тропинке и молчали. Федор опирался на трость, но меня держал за плечи на случай внезапной потери равновесия.

― ...или отец Митрофаний попадет в расстриги, или из Ариадны получится шустрая попадья, весь приход в свои руки возьмет, ― сказал он, продолжая какую-то свою мысль.

Я удивленно воззрилась на него.

― Федя, ты, по-моему, загнул. Они же, как кошка с собакой, ни одна встреча не проходит без словесной поножовщины. Если бы не вмешательство Эммы Францевны, отец Митрофаний лишился бы бороды, а Ариадна ― шикарной прически и макияжа.

― Молодая ты еще, Лизавета Петровна, ― снисходительно посмотрел он на меня. ― Тридцать один ― разве это возраст. Поживи с мое, сразу все поймешь.

― Можно подумать, ты старый и мудрый. Сколько тебе лет?

― Тридцать три... А скажи, Лиза, кто такой: узкоплечий мужчина неприметной внешности, который каждый раз приезжает на разных машинах?

― Это Лев Бенедиктович Галицкий, добрый знакомый Эммы Францевны. А тебе зачем?

― Так, интересно... А почему он сегодня пешком пришел?

Мои брови устремились на лоб, так как появления Галицкого я не видела и о его присутствии в доме даже не подозревала. Похоже, Эмма Францевна что-то затевает.