Приоткрыв один глаз, я увидела перед собой лохматый серый затылок.

Волкодав по старой памяти вообразил себя маленьким уютным котом и забрался к нам в постель. Меня придавило одеялом так, что не могла пошевелиться, а Павел мирно спал, распластавшись на животе.

— Давай Бродский, разбуди-ка его! — тихонько подтолкнула волкодава, — а то гад такой спит, внимания не обращает.

Пес встрепенулся, поднял уши, радостно забил хвостом и потянулся ко мне.

— Нет, нет. Его! Не меня, — я умудрилась вытащить руку из-под одеяла и отвернула собачью морду в сторону мужа.

При виде любимого хозяина здоровенный волкодав заскулил как щенок и смачно провел языкам по мужской физиономии — от подбородка до самого лба.

Паша во сне улыбнулся, проворчал сонное «шалунья» и приобнял пса. Тот от восторга чуть не обделался и принялся лизать с особым восторгом.

Спустя минуту Павел понял, что творится что-то неладное и открыл глава.

— Пошел отсюда! — раздался гневный мужской вопль, а я, давясь от смеха, уткнулась в подушку, — ишь чего удумал! Лизаться! А ты чего ржешь?

— Дежавю накрыло. Все как в старые давние времена.

— Ага. Только козы для полной радости не хватает.

— Так, давай, съездим, заберем ее. У тебя места много — всем хватит. Молоко по утрам будет. Заодно удобрениями торговать начнем.

— Нет спасибо, — ворчал Паша, сталкивая с кровати сопротивляющегося пса.

— Или я могу поставить тебе козу на будильник.

— Я тебе поставлю, — в шутку пригрозил он и поднялся с кровати.

— Ты куда?"

"— Пойду умоюсь, а то приятного в собачьих слюнях мало. Да и гулять с ним пора. Потому что, если он наложит кучу на паркет, придется лопатой все это добро сгребать.

Я поудобнее устроилась на подушках, и с улыбкой на губах слушала, как Павел собирается и ворчит:

— Притащил тебя на свою голову. Теперь никакого покоя! — впрочем раздражения в голосе не было. Скорее тщательно скрываемая радость.

Вот так мы и начали нашу новую жизнь, в которой нашлось место не только для нас двоих, но и для лохматого жителя леса. Бродский на удивление хорошо адаптировался к городской жизни, и почти не доставлял проблем, даже перестал трусить. Когда мы выходили с ним во двор, он вышагивал с чувством собственного достоинства и снисходительно поглядывал на судорожно тявкающих чихуахуа, которые на его фоне казались не крупнее обычной мыши. Даже соседский задиристый питбуль с уважением отходил в сторону, когда Бродский появлялся в поле зрения. Волкодав был смышлен, и сразу принял наши правила, а когда мы ходили на занятия, с удовольствием выполнял все команды, особенно если за это давали вкусняшку. А еще он был предан до умопомрачения, и был истинным защитником своей семьи, то есть нас.