— Что же вы один решили такое здание отреставрировать? Это же сколько лет уйдет?

— Вечером и на выходных прихожане мне помогают, — ответил священник. — А сейчас белый день, на работе люди. Так что, с божьей помощью, пока сам батрачу. Как могу.

— Вы тут подозрительного никого не видели в последнее время? Может, кто-то приходил к Сапожникову?

— Я уже рассказывал, что никто не приходил.

— Уверены?

— Я ведь каждого в лицо знаю. Тут чужие не шастают. Место особенное, для узкого круга.

Я еще постоял, наблюдая за его усилиями — и священника, кажется, это нисколько не напрягало.

— А Сапожников разговаривал с кем-нибудь из прихожан?

— Ни с кем, только со мной. Все переживал, что его найдут. Боялся слишком. Затуманили его душу бесы, угрозы высказывал, в каждом человеке врага видел, вот я сдуру и сдал его вам. Старый дурак, прости господи.

— Ну, почему сдуру? — пожал я плечами. — Вы все правильно сделали. Сапожников — преступник.

Высказался я, а про себя подумал, что пока единственно доказанным преступлением педофила является кража социалистической собственности с мясокомбината, а с причастностью к убийствам подростков — все очень мутно.

Больше вопросов, чем ответов.

— Потому что не уберегли вы раба божьего Евгения. Сгубили его душу без права на покаяние. Но в том и моя вина тоже есть, — батюшка вздохнул и вытер рукавом лоб.

— А откуда вы знаете, что его убили? — насторожился я.

— Я все знаю. Много о чем люди говорят. От меня у них тайн нет. Уж так повелось.

— Можно я еще раз осмотрю комнату, где жил Сапожников?

— Так обыскивали же ваши уже ее?

— Может, что-то пропустили, — настаивал я. — Проверю свежим взглядом, так сказать.

— Смотрите, конечно. У меня секретов от служивых нет.

Только я там уже прибрался малость. Выкинул все лишнее. Думал, после осмотра-то можно.

— Ничего, я все-таки проверю комнату еще раз, — я потянул массивную дверь и вошел внутрь."

"Келью беглеца нашел не сразу. Пришлось опять поплутать темными коридорами. Чувствовал, что несколько раз прошел мимо. Но, наконец, повезло. Вот и комната. Самодельного топчана и бочки уже нет. Пусто. Сквозь серое, будто слюдяное оконце лучик солнца высветил на стене что-то черное. Я подошел ближе и охренел. Облезлая штукатурка на небольшом участке зачищена чем-то острым, будто подготовлена для чего-то.

На относительно ровном и гладком пятачке размером с футбольный мяч начертан рисунок, выполненный, опять же, углем или сажей. Изображен человек размером с пивную кружку. В халате, в колпаке и очках, а в руках у него что-то массивное, чуть смятое. Твою мать! Да это же подушка!

Я стоял и хлопал глазами на пророческое художество. Кто-то нарисовал Холодильщика. Рисунок схематичный, корявый, но даже в таком угадывался медицинский халат на человечке. Стало немного не по себе.