Иметь зятя-бизнесмена, нечистого на руку — а кто кристально честен в большом бизнесе? — лучше, чем зятя-криминального авторитета, которого взяли за жабры. Из-за его деятельности похитили их с ребенком, мама это понимала.

Мы даже поругались однажды.

— Ты говорила, что он бизнесмен, — она вошла в кухню, где я медитативно варила кофе в турке. Наверное, она смотрела новости, я слышала, как в комнате бубнит телевизор. — А он кто оказался? Как ты теперь жить будешь? Ты подумала? А если он сядет надолго, что тогда?

Я стояла над туркой и смотрела, как по кофе идет пенка.

— Послушай совета, дочка… — мама наклонилась, словно хотела сказать секрет. — Если дадут пятнадцать-двадцать… разведись, пока он в тюрьме. Мы с отцом тебя поддержим.

Со щеки сорвалась слеза и упала в кофе.

— Не лезь не в свое дело, — отрезала я."

"Но она озвучила мои страхи. Мама поджала губы и ушла, а я тихо давилась слезами на кухне, где еще витали остатки нашей с мамой злости и недопонимания.

Уже осень в разгаре… Бессонов сел, полным делом шло разбирательство, но что станет с Эмилем я не знала… Алексей Юрьевич не давал обещаний. Питерцов на вопрос о судьбе Эмиля отвечал уклончиво. Эмиля не было дома полтора месяца. Он пошел на поправку, но отказался со мной говорить, пока активно сотрудничает со следствием. Ему не до этого. Он продолжал драться за наше благополучие на другом поле.

Я очень ждала, что скажут об убийствах в «Фантоме». От этого все зависело. Антон исчез — с тех пор, как мы разошлись, о нем ничего не слышали. Если они найдут улики, докажут, что убийства были спланированы — его от тюрьмы не спасет даже сделка. Так я поняла из осторожных объяснений юриста. Я надеялась на него, надеялась, что выкрутится. Эмиль невероятно скользкий. Тогда в подвале он вынес многочасовые пытки и не раскололся. Сумел договориться за себя, и за меня.

Стресс за несколько месяцев измотал меня. Я начала пить успокоительные — уже не справлялась по-другому, а ночами подолгу не могла уснуть. Я боялась выходить из дома: боялась осуждения, ненужного внимания к себе зевак и журналистов. Одно издание оборвало мне телефон, пытаясь взять интервью. Но постепенно имя Эмиля исчезало из газет, в новостях стали меньше о нас говорить. Я же чернела и чахла от неизвестности. Состояние постоянной хандры стало привычным, я жила в нем, как годами люди живут в депрессии и так с ней сродняются, что перестают замечать.

Алексей Юрьевич позвонил обычным утром в пятницу, когда я разбирала овощи с рынка, купленные мамой. Морковь, свекла, капуста — она что, борщ собралась варить? Видел бы это Эмиль… Ко всему прочему она притащила огромную красивую тыкву. Что с ней делать?

— Алло, — буркнула я.