И глупо, наверное, стоять зажмурившись посреди зала, со вдавленной в плечи головой и надеяться, что все само решится и проблема рассосется, как тот синяк, что я заработала полторы недели назад, благополучно слетев с табурета.

— Алла Владимировна, — поворачиваюсь к женщине, уже готовая оправдываться и замаливать грехи, но она выставляет передо мной ладонь, мол, помолчи, и переводит взгляд на пострадавшего раннего покупателя.

— Помолчи, — произносит она раздраженно, а у меня все внутри леденеет.

— У вас все такие бестолковые? — мужик уже не орет, но и гнев на милость не сменил.

— Извините ради бога, мы обязательно возместим нанесенный вам ущерб, — Алла окончательно переключается на покупателя, подходит к нему, говорит что-то еще, но уже тише, а потом и вовсе уводит его подальше от неуклюжей бестолочи в моем лице.

Я всегда поражалась умению Аллы действовать на людей положительным образом, даже самые проблемные, я бы сказала, напрочь отбитые покупатели, иногда по счастливой случайности забредавшие в наш супермаркет, сменяли гнев на милость, стоило ей появиться в зале.

Выдыхаю, когда они удаляются на достаточное расстояние. Осматриваю последствия своей неосторожности. Несколько лопнувших пакетов молока, растекшаяся по полу белая жидкость, и очередной удар по моей и без того небольшой зарплате. Ведь вычтут, как пить дать вычтут.

Ну что за бестолочь такая. Ведь нужно было всего-то посмотреть и убедиться, что впереди никого нет, не торопиться, а внимательно все осмотреть.

Глубоко вздохнув, поджимаю губы, уговаривая себя не расплакаться, сжимаю кулаки, впиваясь в кожу короткими, но острыми ногтями и иду к стойке информации, попросить, чтобы вызвали уборщицу прибрать это безобразие.

Остаток дня проходит без эксцессов, калечить больше никого не калечу, и товар не перевожу. Алла Владимировна на удивление меня не трогает, до конца рабочего дня я ее не вижу и мне бы выдохнуть, но ощущение, что вот-вот грянет гром и случится что-то плохое, никак меня не покидает.

Наверное, усталость все же сказывается. Нельзя работать почти шестнадцать часов в сутки, практически без перерывов и выходных. И будь у меня хоть какой-то выбор, я бы не работала, но имеем, что имеем.

К концу смены я едва передвигаю ногами, натертая мозоль на большом пальце горит огнем, ноет поясница, а руки буквально отваливаются.

К приходу работников второй смены я практически вырубаюсь на ходу. Все, чего мне хочется — это принять душ и завалиться в постель. Я работаю больше, чем любой здешний работник, прихожу раньше всех, ухожу позже всех. Все потому, что работаю я неофициально, а стало быть, и проблем со мной больше.