С первых строк понимаю, какой бизнес-план полная туфта, а какой принесет неслабую прибыль. А порой даже из пустышек взращивались гениальные идеи. И переделывал наново заведомо убыточные бизнес-планы.

— Талант, господа, – отшучиваюсь я, хлебая баланду, когда меня спрашивают, как мне удается срубать такое бабло с сильных мира сего и мира по ту сторону колючки, – талант и никакого мошенничества.

Мозги работали на полную катушку и это здорово отвлекает от поганых мыслей и отсутствия свиданий. Почти за два года Лиля не приезжает ни разу. Плаха говорит, да и она сама писала, что ей не дают свиданий, потому что она мне никто.

Зато Печенька приезжает дважды. Один раз ее Марк привозит. Второй – Плаха. Я от свиданий отказываюсь. И в окно больнички смотрю, как она, ссутуленная и расстроенная, выходит за территорию. Красивая до невозможности. Еще по-детски нескладная, но с каждым годом становится только краше. Взрослеет, хорошеет. Скоро от мужиков отбоя не будет. На этой мысли я зависаю и долго не могу отделаться от ощущения неправильности собственных мыслей и необоснованной злости. Видать сказывается отсутствие секса, потому что уже вечером я остро жалею, что не захотел побыть с ней наедине, обнять, вдохнуть ее запах, почувствовать ее дыхание. И просто ощутить ее рядом.

Во второй ее приезд груша не выдерживает и лопается, просыпавшись песком мне на ноги, а на костяшках выступает кровь. Только от мыслей о Катьке отделаться не помогает. Спасает работа, как дневная, на лесопилке, которую никто не отменял, так и ночная, с переписками с вольными олигархами. Я довожу себя до изнеможения, чтобы рухнуть на койку и вырубиться без мыслей и снов. Так и доживаю до весны.

В середине марта приходит адвокат с хорошей новостью: решено пересмотреть мое дело. Сказать, что я ошалел – ничего не сказать. Граф сжалился над бедным сиротой? Или внедряет в жизнь сценарий новой игры? Впервые не хочется вникать в подробности, как и отказываться от подарка судьбы. На воле меня ждут с распростертыми объятиями. Я знаю, что смогу выстроить свое будущее и заткнуть за пояс самого графа. Со временем, конечно. Но я не собираюсь сдаваться. И соглашаюсь на пересмотр дела.

Через неделю приезжает новый следак, задает вопросы, пишет протоколы.

Меня допрашивают почти четыре часа. А на прощание следак, коренастый мужик в форме, обронил, что скоро все закончится. Он оказался прав.

Следующим вечером за мной приходят.

Шмонают всех. А у меня в подушке находят остро заточенное перо, почему-то гусиное. Скручивают, отводят в допросную, приковывают наручниками. Бьют. Профессионально, не оставляя следов. А потом бросают в карцер. Дыхание со свистом и болью рвет грудную клетку. Серые стены расплываются. В ушах звенит, в голове гудит.