— Знаешь, что я думаю по поводу всех наших договоров? — Спросил он шепотом, склоняясь к ушку, украшенному подвеской на вендский манер.

Дождавшись отрицательного кивка Генрих так же тихо прошептал: «К стервятникам все договора!». Либуше не успела спросить, что он имел в виду, как муж подхватил ее на руки и широким шагом зашагал к их убежищу.

— Генрих! — Зашипела Либуше, — Ты опять? День же белый на дворе!

— И пусть, — вид у Генриха был, как у человека, только что принявшего важное решение. — Как я, по-твоему, страной должен править, если даже свою собственную жену буду любить только с чьего-то разрешения? Кому нужен такой король?

— Но тебя же, наверное, будут ждать!

— А у меня государственное дело, — наконец-то ставя жену на ноги, весело сверкнул зубами Генрих. — И еще отец с тремя братьями. Кому невтерпеж, пусть идут к ним. Ну, а если вдруг война, Уве сразу вламываться не станет, сперва в дверь постучит.

— Тьфу ты! — Возмутилась Либуше, поворачиваясь так, чтобы мужу было удобнее добраться до шнуровки корсета. — Ну война-то с чего?!

— А кто ее знает? — Последовал флегматичный ответ. — Мало ли, кому еще графская или герцогская корона тяжела стала…

Когда запыхавшаяся Либуше попыталась привести волосы в порядок, Генрих неожиданно достал откуда-то новенький гребешок и протянул жене.

— Держи. Я подумал, что мы тут в последнее время так часто прячемся, что пора уже тебе тут свою туалетную шкатулку завести.

И действительно, на столе, оказывается, стояла небольшая шкатулка, украшенная резьбой и накладным серебром. Сейчас, когда она была открыта, в ней видны были также щетка, небольшое зеркальце в оправе и, кажется, футляр для шпилек.

— Спасибо! — Искренне обрадовалась Либуше. Пусть все всё давно знают, появляться перед девушками подобно деве-болотнице было стыдно.

— Так что ты там говорил о договорах? Почему «к стервятникам»? — Не удержалась от вопроса она, создавая на голове некое подобие прически.

— Все ждал, когда спросишь, — лукаво улыбнулся Генрих. — С сегодняшнего дня — никаких условий и никаких договоров! Твоего кронпринца любить обязательно, а остальные пусть как хотят.

Либуше даже опешила от такой категоричности. Любить его, вот значит как! А сам-то? Этот вопрос она и задала, глядя прямо на мужа.

— Я думал, это очевидно, — последовал ответ.

— Очевидно что?

— Что я не стал бы прятаться по углам, бросая работу и отменяя прием, чтобы урвать поцелуй у женщины, которая мне безразлична. Договор, знаешь ли, можно выполнять и в супружеской постели.

— Ну ты и…

Либуше не договорила. Генрих — не дурак, сам поймет, что она хотела сказать. И, главное, он все понял, но она-то ничего такого не сказала. Потому что любовь любовью, а незачем зря злить мужа, который, к тому же, воевода.