Его царством был весь мир, а не какая-то лоскутная страна со слабоумными жителями.

Какой-то иностранный профессор говорил, что норвежцы, сидящие за рулем машин, совершенно не уважают пешеходов, часто наезжают и на женщин, и на детей, и на инвалидов.

— Ну, а почему бы и нет? — агрессивно поинтересовался Тенгель. — Почему бы им это не делать? Дави их! Что их, коллекционировать что ли?

— Традиционная вежливость и доброжелательность норвежцев вот-вот канут в прошлое, — продолжал профессор. — Безразличие и насилие стали обычными явлениями.

— Ну, понятно, — процедил сквозь зубы Тенгель Злой.

 — И кто же, по-твоему, позаботится об этом? Идиот, ничего-то ты не понимаешь! Неужели не понимаешь, до чего же восхитительна стала жизнь! А станет еще лучше!"

"Ха! Он услышал в эфире радиовыступление. То есть он не понял, откуда оно идет, но уж поскольку услышал, то, конечно, прислушался повнимательнее. Говорили о счастливых майских днях 1945 года, когда закончилась большая война, и немцы оставили Норвегию.

Ерунда, подумал Тенгель Злой и придумал прекрасный финал для этого выступления.

Беднягу оператора из студии, который должен был поставить пластинку с песней Сольвейг, угораздило выбрать ту, где песня исполнялась на немецком. Тенгель был страшно доволен содеянным и той паникой, которая охватила студию. Волнующий пятнадцатилетний юбилей — коту под хвост!

Он продолжал слушать.

В Стортинге шли дебаты о том, могут ли теологи-женщины претендовать на освобождающиеся вакансии священников, поскольку это предусматривалось законом. Исполняющий обязанности министра по делам церкви утверждал, что женщины не настолько энергичны, чтобы стремиться стать священниками.

— Чушь, — пробормотал Тенгель Злой. — Почему нельзя дать право женщинам тоже выставлять себя на посмешище?

Далее…

Высокий полицейский чин жаловался на то, что в Норвегии народ слишком часто водит машину, будучи под хмельком. Даже тюрем на всех не хватает.

— Ага, верно, — нетерпеливо сказал Тенгель Злой. — Я стараюсь изо всех сил, чтобы заставить людей пить огненную воду, прежде чем они усядутся в свои машины. Но успокойся, скоро никакие тюрьмы не понадобятся.

Потому что все с милой моему сердцу натурой преступников будут подчиняться мне — и таких уже много. А я-то позабочусь, чтобы их не гноили в тюрьмах. А вы, все остальные, вы, скучные и законопослушные, так называемые добрые… Узнаете и другие законы — только бы мне добраться до долины. Если у вас в характере есть какая-то слабинка, я непременно обнаружу ее и сделаю преобладающей. А если нет… Зачем вам тогда жить? Хотя, может, если в качестве моих рабов… Иначе я просто смету вас с лица земли.