Почему-то это покаянное движение, благодаря которому я смогла лицезреть Костину рыжую макушку — посыпай пеплом, не хочу! — разозлило ещё сильнее. Катя как раз доела, и я, поставив её тарелку в раковину, попросила, вытерев руки полотенцем:

— Посидишь с ней пять минут? Я пока покурю."

"Костя изумлённо вскинулся, но я уже выходила с кухни. Быстро пересекла коридор, зашла в кабинет Кира, потом на балкон, достала заныканные сигареты, зажигалку и пепельницу. Вернулась в кабинет и, встав посреди комнаты, как памятник самой себе, зажгла сигарету и затянулась, глотая слёзы, которые никак не хотели выливаться из глаз.

Из-за этого у меня было ощущение, будто глазницы распирает от напряжения.

И вновь вернулось то чувство… будто меня заживо жрут муравьи.

Трясущимися руками я вновь и вновь подносила ко рту зажжённую сигарету и выдыхала едкий и противный дым. Курение не приносило мне никакого удовольствия — только мрачное удовлетворение оттого, что Кир опять будет кривиться и бурчать, что в его кабинет ветром натянуло всякую гадость. Ерунда какая! Он в мою жизнь столько гадости притащил, что никакие сигареты с этим не сравнятся.

Вокруг меня уже собралось целое сизое облако, когда дверь неожиданно распахнулась и в кабинет шагнул Костя. Суровый такой, со сдвинутыми бровями.

— Где ты Катю оставил? — тут же ощетинилась я. — Вернись к ней.

— Она в детской, книжку читает, — пробурчал бывший лучший друг. — Не слышишь?

Дверь в детскую была как раз напротив, и я не только слышала Катю, но даже и видела край её ножек. Дочка сидела на полу и, раскрыв свою любимую «Детки в клетке» Маршака, делала вид, что читает. Звучало это примерно так: «Бади-бади-бади! Няня-бади-мака! Баба-пака-бади…»

Почти заклинание, от которого на сердце чуть потеплело.

— Слышу. Иди к ней, я сейчас приду.

— Вместе пойдём, — возразил Костя, с неодобрением косясь на сигарету в моих пальцах. — Вера, брось каку. Тебе не идёт.

— Вот ещё! — Я почти злобно оскалилась и показательно затянулась. Правда, тут же закашлялась — дыхание спёрло от подобной глубокой затяжки, и в глазах защипало.

— Всё, хватит. — Костя решительно шагнул вперёд, отобрал у меня сигарету и загасил её в пепельнице.

— Вершинин, я тебя не узнаю, — хмыкнула я язвительно.

— Ты же обычно стараешься ни во что не вмешиваться. Вот и не вмешивался бы. Курить — это моё право.

Костя злился. Нет, не так — он был в ярости. Я даже не помнила, когда в последний раз видела его в подобном бешенстве. Он то бледнел, то краснел, по щекам ходили желваки, а глаза и вовсе словно молнии метали.

И чего он так бесится-то? Подумаешь, курю. Миллионы людей занимаются тем же самым. Насколько я помню, его отец вообще дымит как паровоз, и ничего.