Первое, что я видела каждое утро, открыв глаза.

— И к концу четвертого года ты выучила это на всех языках?

— К концу первого года. На втором курсе моя соседка вступила в женский студенческий клуб и переехала. Это было к лучшему.

Она опустила взгляд, уткнулась лицом ему в грудь, а затем снова посмотрела на него.

— Если подумать, это довольно глупо.

— Глупо?

— Кому нужно знать, как говорить «Я люблю тебя» на всех языках? Даже на одном языке это говорят редко. Некоторые — никогда. — Оливия пригладила пальцами его волосы. — А вот «Где здесь туалет?»…

Адам подался навстречу ее прикосновению, как будто оно успокаивало его.

— Waar is de WC?

Оливия моргнула.

— Это значит «Где здесь туалет?», — объяснил он.

— Ага. Я так и поняла. Просто… твой голос. — Она откашлялась. Ей бы лучше не знать, какой привлекательный у него голос, когда он говорит на иностранном языке. — Как бы то ни было. Это был бы полезный плакат. — Она провела пальцем по его лбу. — Откуда это?

— Мое лицо?

— Шрамик. Тот, что у тебя над бровью.

— А. Просто глупая драка.

— Драка? — Оливия усмехнулась. — Один из твоих аспирантов пытался убить тебя?

— Нет, это было в детстве. Хотя я могу представить, как мои аспиранты подливают ацетонитрил мне в кофе.

— Это вполне вероятно. — Она кивнула. — У меня тоже есть шрам.

Она закинула волосы за плечо и показала ему маленький шрам в форме полумесяца прямо у виска.

— Я знаю.

— Знаешь? Ты заметил мой шрам?

Адам кивнул.

— Когда? Он очень бледный."

"Он пожал плечами и провел по нему большим пальцем.

— Откуда он?

— Я этого не помню, но мама говорила, что, когда мне было четыре, в Торонто был ужасный снегопад. Снег валил и валил, это был самый сильный снегопад за пятьдесят лет — ну, можешь себе представить. Все об этом знали заранее, мама готовила меня за несколько дней, предупреждала, что мы можем застрять дома на какое-то время. Когда он начался, я была в таком восторге, что выбежала на улицу и нырнула в снег головой вперед… вот только к тому моменту он падал всего полчаса, и я ударилась головой о камень.

Она тихо рассмеялась, и Адам тоже. Это была одна из любимых историй ее матери. И теперь Оливия была единственным человеком, который мог ее рассказать. История жила в ней и ни в ком больше.

— Я скучаю по снегу. Калифорния прекрасна, и я ненавижу холод. Но вот по снегу скучаю.

Он продолжал поглаживать ее шрам, на его губах играла легкая улыбка. А затем, когда наступила тишина, он сказал:

— В Бостоне будет снег. В следующем году.

Сердце у нее заколотилось.

— Ага.

Вот только теперь она не поедет в Бостон. Ей придется найти другую лабораторию. Или вообще не работать в лаборатории.

Рука Адама скользнула вверх по ее шее, мягко сомкнувшись на затылке.