— Он умер через год после того, как видел меня в последний раз, в чем моя вина, не понимаю? Или ты думаешь, что он так переживал за наше с тобой расставание?

Наше с тобой расставание… Твое расставание. Твое. И мою депрессию и самокопание потом.

— Он переживал за меня после этого, а не за тебя.

Марк ухмыляется и даже грамма раскаяния нет в его глазах. От этого мне хочется врезать ему со всей силы.

— Вероятно, он не все тебе рассказал, раз ты до сих пор меня в чем-то обвиняешь?

— Что он должен был мне рассказать?

— Он хорошо устроился, делая меня виноватым во всем. — Чтобы понять Марка нужен толковый словарь. — Если он хотел закопать это вместе с собой, то пусть так и будет, но он сам себя убил. Не ты и не я.

Как можно даже сейчас так говорить. Это же человек, которого больше нет. Про него нельзя плохо…

— Папа бы никогда не сделал для меня ничего плохого.

— Поэтому пускай и остается идеальным в твоих воспоминаниях.

— Думаешь, я поверю сейчас твоим словам? Перекинуть свои проблемы на других, а потом спрятаться — это так в твоем стиле!

Марк кидает мне кость с небольшим куском мяса, чтобы я прожила с этой информацией еще несколько лет, гадая, что тогда произошло.

Его глаза — это сейчас два часовых механизма, которые могут сдетонировать в любой момент. Еще одно мое слово или фраза. Кожа покрывается дрожью, приподнимая каждый волосок на теле. Кажется, что в нем так много того, что он хотел бы сейчас сказать, но его словно сдерживает что-то. Он потирает большим пальцем левой руки остальные на правой, проходясь по золотому ободку кольца.

— Мне пора, у меня самолет скоро. В понедельник жду на работе. Без опозданий. Твой папа тоже был трусом, когда нашел такой простой способ решить свои проблемы.

Он разворачивается и берется за ручку двери. Я могла бы стерпеть эти слова в свой адрес, но не в адрес тех людей, кто был всем для меня, и всем и останется. Пальцы начинают трястись, а слезы обиды катятся, затыкая горло острой болью. Сводя дыхание и взрывая внутри сердце. Я ничего не могу сделать, потому что он всегда был сильнее и у него была власть. Мозг отключается, запуская животные механизмы. Или убегай, или нападай. И я делаю несколько шагов в его сторону, поднимая руки, и опускаю их с силой на его спину. От чего под его одеждой напрягаются мышцы, отдыхавшие до этого.

— Ненавижу тебя, Никифоров, ненавижу, — каждое слово очередным ударом в спину, пока он не перехватывает мои руки и не опускает. — Пусти. — Пытаюсь вырваться, чтобы хотя бы вытереть слезы, не хочу, чтобы он их видел и знал мои слабые стороны. — Ненавижу тебя! Что я сделала не так?

Отчаяние вырывается раньше, чем я успеваю его заглушить. Я должна знать, что было не так, чтобы отпустить его навсегда и не делать этих же ошибок в будущем.