И лично приехал, чтобы помочь Оксане с переездом. С тех пор он бывал у нее довольно часто. Она не задавалась вопросом, почему так. А когда он первый к ней потянулся — не стала отказывать. В конце концов — собственное тело было такой мизерной платой за то, что он для нее сделал! В тот момент Оксана отдала бы Бедину даже почку, если бы та ему только потребовалась. Так сильна была её благодарность.

А потом… потом это переросло во что-то большее. Значимое…

Позвонить ему? Чтобы просто узнать, как добрался… Но… Оксана никогда ему не звонила первой, опасаясь, что увидит жена и станет задавать вопросы. Но ведь сегодня вроде как форс-мажор. Может себе позволить? Стакан опять опустел, Оксана подлила. Бросила взгляд на часы, мигающие в темноте на духовке. Десятый час — вроде не так уж и поздно. Только она взялась за трубку, как в дверь позвонили. Оксана пошла на звук, выглянула в глазок и с шумом выдохнув, открыла.

Что-то было не так…

— Жор? Жор… тебе нехорошо?

— Мне плохо… Мне очень… очень плохо…

— Я позвоню в скорую, — Оксана дернулась, но Георгий не дал. Схватил за руку и дернул на себя. В нос ударил запах крепкого алкоголя и сигарет.

— Господи, ты что, напился? Жорка…

— У вас рюмочная на углу… — прохрипел тот, цепляясь за нее руками.

Знала она, о каком заведении Бедин говорил. Но как же сложно было его в нём представить!

— Там же такая дыра, Жорка…

— Почему… Скажи, почему? Я… зачем ты была со мной? И почему теперь… Ты… разве не знаешь, что в мы в ответе за тех, кого приручили?

И снова эти больные, растерянные глаза, теперь еще мутные от выпитого алкоголя. Ей не хватало сил, чтобы выдержать этот взгляд. Ей не хватало слов, чтобы все объяснить. И вина бетонной плитой придавливала Оксану к полу.

— Что уж теперь… — только и сказала она.

— Я думал… ты меня любишь. Дурак, да?

— Нет! Не дурак… Может быть, это я дура.

Сдерживаться становилось все трудней. Ей и так не хватало решимости, а тут… И вовсе. Хоть бери и плач.

— Значит, мы оба дураки… Все испортили… Оксан, а он тебя будет любить так, как я? Мне кажется, я никого и никогда так не любил… И ведь не полюблю уже. Сколько тут мне осталось?

Оксана сжала дрожащие губы в тонкую линию. И осторожно, едва касаясь, скользнула руками по крепким плечам, к бритой почти под ноль голове. Он даже подстригся, перед тем как сделать ей предложение. Так… мучительно трогательно, а она…

— Хороший мой, ну… Не надо. Пожалуйста… — голос сорвался.

— Он молодой?

— Да какая разница?

— Нет. Ты мне скажи. Молодой… чем взял-то? Где я не дожал? Что упустил? Ну, ты ж не девка ветреная, Оксана… Так, значит, это я сплоховал?

Оксана уже в голос плакала. Её подрывало все сильней и сильней. И он, кажется, плакал тоже. Это даже не скальпелем по живому, ровненько надрезая.