Настоящего отца я до сих пор как личность не знаю — может быть, поэтому с мужчинами у меня всегда был провал в отношениях, это было мне чуждо, даже друзей среди мальчиков у меня не было.

Мама очень любила Гришу. Порой мне казалось, что больше, чем меня. Я не знаю, почему тогда не пошла к бабушке, она жила не так далеко, наверное, я хотела побыть с мамой, я ждала ее с работы.

У Григория был плохой день, он сидел на диване с бутылкой пива в руках. Я не знала, что он дома, вообще его не ждала, у нас никогда не было контакта. Это был чужой мужчина для меня, и нас обоих это устраивало.

Гриша работал в милиции, и я видела у него наручники с пистолетом. Этого мне хватило, чтобы держаться от него подальше.

Честно говоря, я до сих пор не знаю, какую ошибку тогда совершила. Я что-то рисовала в тетрадке. Тогда были модные всякие анкеты для девочек, бабушка мне купила такую же.

Квартира была небольшой, у меня не было отдельной комнаты, чтобы закрыться там, потому я сидела за крошечным столом у окна, за спиной гудел телевизор, а потом мне захотелось пить. Я поднялась и пошла на кухню, Григорий зачем-то пошел за мной.

Я прокручивала этот момент тысячу раз, но так и не поняла, в чем моя вина.

В чем я его спровоцировала, как потом сказала мама. Гриша был пьян. Он начал подкалывать меня, говорить, что я не так одета. Что ему не нравится. По правде, это был первый раз, когда он вообще так много со мной говорил и смотрел на меня не как на приложение к моей матери.

Я не знала, что ответить, и просто ушла из кухни, но отчим не позволил. Григорий зажал меня у стены, меня едва не стошнило от его перегара. От ужаса тело плохо слушалось, я растерялась, ведь мне было двенадцать и я росла с бабушкой.

Мы такое с ней вообще ней не обсуждали.

Тогда впервые я увидела мужскую похоть, направленную на меня. Мой отчим словно сошел с ума, либо я раньше этого не замечала. Он что-то начал мне шептать и пытался расстегнуть мою блузку.

Я тогда испугалась так сильно, что у меня потемнело в глазах. Помню, что начала плакать и умоляла его отпустить меня, а после вошла мама и наорала на меня так, как никогда в жизни до этого.

Григорий резко отошел от меня, схватил сигареты и вышел из квартиры, а мама залепила мне пощечину, назвав малолетней шлюхой.

Она выбрала мужа, а не меня, а я в тот день поняла, что значу для матери не больше, чем тот пуфик в гостиной или старое фортепиано, на котором давно никто не играет.

Гриша сказал моей маме, что ничего не делал и это я полезла к нему. Мама поверила или захотела поверить — на самом деле это неважно, потому что я больше не приходила к ней после того случая. Даже на два часа по выходным. Мы иногда созванивались, и бабушке я не сказала причину таких перемен, но они были, особенно во мне.

Я сама изменюсь после того случая.