Ну да, вас бы могли отчислить, но что, эта угроза сильнее настоящей любви?

– Не хочу, чтобы отчисляли Ала, – огрызаюсь я.

Не хочу признавать, что даже не рассмотрела такой вариант.

Рейм криво улыбается.

– Выходит, мы оба оплошали. И у нас проблемы. Даже если Эдон не пойдет к Илману, уже половина зала слышала, что мы поссорились и тебя утешал друг. Надо мириться.

Я намерена спросить как – но его рука уже оказывается в воздухе, а потом на моем подбородке.

Миг спустя он держит мое лицо.

А потом подается вперед, и я успеваю лишь заметить приоткрытые губы – до того, как он меня целует.

Я вздрагиваю. Это ничего не решает. Рука тут же обхватывает мои плечи, притискивая к груди врага. В голове что-то вспыхивает. В ноздри бьет сладковатый запах, дыхание застывает в горле.

Мне не мерещится. Он целует меня."

"На глазах у преподавателей.

У ректора.

У студентов – я слышу парочку возгласов неподалеку.

У Глории. У Альнара.

На глазах у всех!

Иден Рейм меня целует – и желание заехать ему в челюсть мелькает и пропадает.

Я вцепляюсь в его пиджак. Сжимаю лацканы так, будто хочу их разорвать. Чудом гашу пламя в руках – оно просится наружу, мечется, как безумные мысли в голове.

Если отшатнусь сейчас – все станет хуже. Он это знает. Мы оба знаем.

Зачем он это делает?

Думать сложно. Во мне свиваются злость и стыд, и ужас, и волнение. Я жду, что губы Рейма окажутся такими же наглыми, как пальцы, – и в них действительно полно самоуверенного напора. Но вместе с тем есть и что-то еще. Они замедляются ненадолго, словно давая мне миг передышки или ожидая, когда я ослаблю бдительность.

Или предлагая прочувствовать что-то, чего я чувствовать не хочу.

Жар интимных прикосновений.

Сладкий зуд под языком. Запах, от которого кажется, что мой рот набили ежевикой.

Меня вдруг колет безумное желание: включиться в борьбу, прикусить его губу, чтобы он не отделался так просто. Зубы действительно прихватывают нежную кожу – и я останавливаюсь лишь чудом.

От мысли, что мне это почти нравится.

Мне не должно ничего нравиться в этом поцелуе.

Заставляю себя замереть, потом отрываю руку от груди врага, касаюсь его щеки вслепую – надеясь, что со стороны выглядит нежно. Пальцы дрожат на гладкой коже, и желание ее исцарапать я тоже с трудом давлю.

Моя ладонь все еще там, когда «избранник» наконец останавливается – спустя вечность. Когда мои губы свободны, хотя горят.

Как все внутри.

Как глаза Рейма.

Он не выглядит ни виноватым, ни смущенным. Удерживает меня еще несколько секунд.

– Отпусти, – шепчу я.

Он, хвала Стихиям, слушается: руки наконец сбегают с моего плеча и шеи.

– Ну вот, поссорились и помирились, – говорит враг. – Не придраться.

Я тяжело дышу. У меня закончились все слова, ни одного подходящего ответа не лезет на язык.