Сколько? Даже подумать, вспомнить… С тех пор как потерял мальчишку из виду, что-то делал, жил, утруждался, как сказал бы покойный старичок-священник с Белого моря, но ничего и сравнить нельзя… Ждал? Ждал, конечно, теперь-то можно признаться. И вот! На таких тусовках, как они говорят, все всех знают. Друзья, родители, знакомые, родственники… Выбрал девчонку постарше, спросил: «Вот этот, сейчас из-за кулис выходил, вместе с ними кланялся – он им кто?» – Девчонка проморгалась на рясу, ковырнула от удивления в курносой сопелке, однако, ответила вежливо: «Разве вы не в курсах? Это же их новый хореограф, блин! Американец и вообще полный отпад! Видали, как у них класс поднялся? Я лично от „конфеток“ прямо кончаю! Теперь точно все в шоколаде будет, и международное турне, как у „Татушек“.

Только „Детдом“ здорово прикольнее. Вы в курсах?» – Он кивнул, поблагодарил, и уже знал наверняка: теперь он больше не сойдет с пути. И все будет так, как промыслил Господь.

* * *Походка юноши напоминала о пингвинах, дрессированных тюленях, клоунах – в общем, об арене цирка. Лицо не нарушало сложившегося от походки впечатления.

Нос картошкой, румянец, светлые стоящие торчком прямые волосы, толстая, оттопыренная нижняя губа. Слегка помятый вид и выражение сдерживаемого удивления, как будто бы человек только что проснулся и не окончательно отдал себе отчет в том, где он находится.

В данный момент молодой человек находился в церкви, а еще точнее – в соборе Александро-Невской лавры. Купив в лавке целый пучок тонких коричневых свечей, он пошел вдоль стены, старательно зажигая и вставляя свечи возле икон. При этом прилежно крестился и шевелил губами, повторяя шепотом: «рабу Божьему Александру за здравие и освобождение, рабу Божьему Валерию за упокой, рабе Божьей Валентине за здравие и выздоровление от недугов, рабе Божьей Оксане…»

Когда свечи закончились, юноша низко поклонился куда-то в сторону алтаря и еще несколько раз перекрестился, повторяя вслух какие-то довольно бессвязные обрывки молитв.

Он пробыл в церкви довольно долго и несколько раз на протяжении этого времени к нему пытались обратиться, преимущественно немолодые женщины с блеклыми просвирными лицами. Он шарахался в сторону и ничего не отвечал.

Женщины поджимали губы и качали покрытыми платками головами."

"Говорить он не умел и не любил. Говорить в церкви с кем-нибудь, кроме Бога, казалось ему почти кощунством, хотя он и не знал самого этого слова. Когда к ним в интернат приходил толстый священник в черной рясе и с рыжей бородой, многие нервно-больные дети испугались его и прятались по углам. Но юноша, который был тогда ребенком, почему-то совсем не испугался, а наоборот – священник ему понравился и показался очень красивым.