Миную молчаливые колонны воинов, сжимающих зубы и пальцы на рукоятях щитов и мечей.

Миную тех, кто жаждал крови и поживы… а что за богатство крепости без мертвых тел вокруг?

Их ноздри трепещут от гнева — мои уши пытаются уловить малейшее движение, направленное против меня.

Они недвижимы — а мы идем.

Но я ведь не всесильна…

Во мне живо уже только лишь упрямство — все остальное истончилось до тонкой корочки льда, которая превратится в осколки от малейшего удара. Я иду, и вслед за мной идут мои подданные… а те, кто не может идти, тех несут… И мы обращаемся спиной к нашим врагам, превращаясь в живые мишени.

И воздух звенит чистотой и ожиданием… но чего?

Жизни или смерти?

С этим, наверное, можно справиться.

И, конечно, я не справлялась…

Какой бы ни был у меня опыт, наглость, мудрость, вера, но такое не возможно провернуть без последствий. И я это знала.

Знала, что в какой-то момент не смогу сделать очередной шаг… Что в какой-то момент кто-то, кто не готов к такой победе, не сможет сдержаться и ударит, пусть и не получит на то приказа. Что тяжесть окажется непосильной, что упадет кто-то из женщин…

Знала.

Но все равно продолжала упорствовать.

Мы почти пересекли пустошь и достигли первых скал…

А потом я услышала пение лука. И вскрик. И почувствовала раздирающую боль — не свою. За мной сгрудились все, кто был на это способен. В желании если не защитить своего короля и королеву, то хотя бы отсрочить их гибель…

Я стиснула зубы…

— Войско! Войско в долинах!

…и рухнула на землю.

Теперь уже я — и люди вокруг меня — оказались в неподвижности. Достигшие границы своих душевных и телесных сил. Зато все вокруг пришло в движение.

Никто на нас не обращал внимания… Чужаки заметались и бросились к пропасти, откуда открывался прекрасный вид на плато. А потом и вовсе растерянно побежали к предводителю…

Кивнула мальчику рядом, чтобы сходил, и тот принес весть:

— Кюна! Там их…гряда! Северных воинов. В черных доспехах и щитах! — захлебывался он восторгом, — Они быстры, они здесь совсем скоро будут! Уже к обеду! Мы спасены!

Спасены ли?

К обеду — это достаточно, чтобы неоднократно уничтожить тех, кто призвал помощь на твою погибель.

Я вскинула голову и прямо посмотрела на бледного Одда, замершего в отдалении.

Я не могла сейчас наказывать его воина, что выпустил единственную пока стрелу — я даже и не понимала, в кого он попал.

Я не могла молить о спасении — моих просьб не услышали бы.

Я не могла угрожать или требовать.

Я могла лишь надеяться, что весь мой путь, что начался одним осенним днем, когда мой отец позвал меня в малый зал, привел меня к жизни, а не к смерти.

Он смотрел на меня долго…. а потом отвернулся и начал что-то говорить своим людям, подняв руку и призывая к молчанию. Утверждая мир.