Еще местные папарацци снимают Льва: как он едет на свой завод, как выходит из здания Центральной избирательной комиссии, как покупает продукты в супермаркете.

Папарацци пишут, что Лев теперь самый завидный холостяк в городе, и местные охотницы за миллионерами уже приступили к сражению за его сердце. Душа в клочья разрывается, когда это читаю.

Лев не холостяк! У него есть я!

Отбрасываю телефон в сторону и возвращаюсь мыслями к тому времени, когда мы тайно встречались. Это было лучшее время. Вся эта предвыборная гонка в захолустном городе — определенно мое самое яркое приключение в жизни. Но главное, что я встретила там Льва, который сначала дважды спас мне жизнь, а потом подарил самые яркие, самые счастливые мгновения.

У меня больше не получается запретить себе думать о Быстрицком. Всю ночь Лев не выходит из головы. Я чуть ли не физически ощущаю его присутствие в постели, тепло его тела, жар поцелуев. А когда провожу рукой по свободной половине кровати, выть от тоски хочется. Боль такая, будто кости ломают.

Поэтому в понедельник утром я еду к премьеру совершенно разбитая. У меня нет настроения ни как-то специально одеваться, ни краситься. Натягиваю невзрачный брючный костюм серого цвета, завязываю волосы в пучок, а на макияж вовсе забиваю. Идя по коридорам Белого дома, понимаю, насколько меня тут от всего воротит: ремонта, который не делался лет 50, красных ковров, старых дверей, скрипучих лифтов. От нафталинового запаха тошнота к горлу подступает.

— Ожидайте, — секретарша премьера жестом показывает мне сесть.

Старый диван прогибается подо мной, хотя я вешу всего ничего. То ли здесь правда душно, то ли это от нервов, но чувствую, как по спине скатывается капелька пота. А затем и вовсе помещение плывет перед глазами, а воздух становится сладковато-приторным.

— Можете проходить, — словно сквозь вату доносится до меня голос женщины.

Поднимаюсь на ноги и чуть ли не теряю равновесие. Кое-как собрав волю в кулак, осторожно ступаю по старому паркету. Коротко стучу в дверь и опускаю ручку.

— Можно? — спрашиваю, а сама чувствую, что язык онемел.

— Ирочка! — восклицает Антон Петрович. — Конечно, проходи.

Мурашки наконец-то перестали плясать перед глазами. Я закрываю за собой дверь и иду навстречу премьеру, который встал с кресла, чтобы меня поприветствовать.

— Очень рад тебя видеть! — стискивает в объятиях, а мне от его прокуренного запаха становится еще хуже.

— И я вас, — лгу."

"Быстро шагаю к креслу напротив его стола и плюхаюсь. По спине скатывается еще одна капелька пота, хочется вдохнуть свежего воздуха, но его в этом помещении нет. В пепельнице премьера, что стоит прямо на бумагах государственной важности, тлеет недокуренная сигарета.

— Ну как ты, Ира? — Демидов, кряхтя, садится за стол напротив меня.