Через продавленный гусеницами бурьян допрыгал до монстра – оранжевая краска облупилась, стеклянная кабина треснула, дверь не запирается, стрела ковшом уперлась в землю устало и понуро, будто пьяный лицом в матрас.

Работает?

Вскарабкался на гусеницу, забрался в кабину. На что это похоже?

Ни на что. Рулевого колеса нет, вместо него рычаги; на одном набалдашник – муха в стекле, на другом – железный череп. А нет, вот еще из пола педали; и кнопки рядом. Замок зажигания залеплен чем-то, зато торчат провода. Рассоединенные. Попробовать? Красный с красным, синий с синим.

Пользуетесь вы этой рухлядью или не пользуетесь? Ну?!

Соединил голые концы: что-то пробудилось внутри, дернуло железо конвульсией, задрожало. Пыхнуло черной гарью. Артем поставил неуверенно ногу на педаль. Хотел сдвинуться – но судорога, которая оживила было машину, прошла – и та стихла. Успокоилась. Издохла.

Это Артем неправильно что-то сделал? Стало жарко под противогазом: это не я сломал!

Посмотрел на колотые, треснутые приборы: топливная стрелка лижет ноль от жажды.

Все.

Опять стало слышно ветряки. По ушам, по ушам, по нервам.

Иллюминаторы в противогазе туманом затянуло: время выходит, решения нет, зря остался сам и апостолу разрешил остаться зря. Обошел экскаватор кругом, нашел, куда соляру лить. Крикнул туда: у!

Сука.

Поскакал, приволакивая ногу, к сторожке: может, там что-нибудь? Гранатомет?

Нет, конечно, никаких гранатометов. Есть два мертвых человека: один на пороге, ползет на улицу, другой в комнате, смотрит в потолок. Взрывчатки при себе ни тот, ни другой не держат: незачем. Прав был Савелий.

Ничего Артем с этими вышками не поделает.

Стояли, стоят и будут стоять. Вернутся «Уралы», люди без знаков различия застрелят двух потерянных идиотов, скинут их собакам зубы свинцом портить, поменяют предохранители, срастят разорванные провода, и антенны, которые могут достать до другого края земли, опять зашепчут хором, удавливая своим тихим шепотом любой крик.

И всем, кто привык уже к подземельной жизни, к пустому глобусу, и отвыкать не придется. Они даже услышать ничего не успеют. Моргнут глазом – а по радио уже снова передают любимую туберкулезную программу.

– Ну как? – крикнул с крыши Леха.

– Никак. Пока никак, – ответил Артем.

Пока.

Еще ведь не поздно уйти. Бросить это клятое место, спрятаться мимо несущихся «Уралов», притвориться высохшим пассажиром ржавой машины, обочиной-обочиной доползти до Москвы, и там как-нибудь… Что-нибудь. Еще три недели. Или две.

Обратно в радиоцентр. Опять мимо пультовой, еще раз по комнатам, шваркая дверьми, пиная шкафы и стулья.