Я совершенно ничегошеньки не понимаю в том, что происходит, и в тех причинах, из-за которых все началось, но у меня есть друг, который с четырнадцатого года находится там, на Донбассе, воюет вместе с ополченцами и рисует. Если бы ты видел его картины и портреты, Прохор Ильич, ты бы понял, что вот там, именно там сейчас настоящая жизнь. Настоящие, а не поддельные и придуманные страдания, боль, страх, ужас и погибшие дети. Не знаю, затеваются ли из-за этого войны и достаточно ли это веская причина, чтобы Россия начала СВО, но то, что в мирное время там, между прочим, в цивилизованной проевропейской стране, каждый день бомбили города и убивали детей – это чудовищно, это выговорить невозможно какая дикость.

Полина помолчала, задумавшись, и продолжила:

– Я никуда не поеду, по крайней мере пока. Я задумала и сделаю выставку работ Званного и других художников. Для начала в этом городе, а там посмотрим, как жить дальше. – И, решительно вдохнув-выдохнув, отбрасывая задумчивость, сообщила: – Поэтому дождусь сегодня Васю и завтра уеду в Москву.

– Если понадобится помощь, помогу с удовольствием, я в твоем распоряжении, обращайся, – предложил Прохор свои возможности и поддержку.

– Так и сделаю. Но думаю, что справлюсь самостоятельно. – И спросила: – Ну а у тебя какие планы?

– Тоже уеду, но уже сегодня и в Питер, – ответил он и пояснил: – Надо налаживать отношения с Евгенией и договариваться о мире. Марьяша очень переживает, что мы не ладим.

– Понятно, – кивнула Полина с преувеличенным спокойствием и встала из-за стола. – Ладно, мне надо домой. Спасибо тебе за все, Прохор Ильич, – поблагодарила она бодрым прощальным тоном. – За помощь, доброту и внимание. Ты меня просто спас, – выдохнула она и улыбнулась. – Пойду я. Надо Марину вызвать, полы отдраить, съездить к бабуле и в больницу к Насте, купить продукты, в общем…

– Полин Пална, ты чего? – удивился он столь резкому переходу от их плавно текущей беседы на неожиданное активное, деловое прощание.

– Мне просто действительно пора, Прохор Ильич, – пожала она беспечно плечами и поблагодарила еще раз: – Спасибо тебе за все, от души! – И отмахнулась, когда он поднялся из-за стола. – Не надо провожать, я побегу.

И убежала. Реально.

Вот так вдруг ни с того ни с сего подхватилась и убежала. Он стоял, смотрел с высокого крыльца веранды, как она, торопливо пробежав по тропинке, прошла на свой участок и закрыла за собой калитку, и откровенно недоумевал, с чего она вдруг подорвалась? И попрощалась словно насовсем, да еще таким тоном? Как будто все, что произошло между ними, было чем-то легким, пустым и незначимым – на самом деле просто вынужденной терапией, не более.