Вино, от которого Хозяин давно отвык, ударило в голову не опьянением, а чистым, азартным весельем, от которого он отвык куда раньше, чем от вина. Вот тогда-то в нем и проснулась благодушная щедрость, и он попросил упаковать оставшуюся часть блюда с собой.

Бережно прижимая к груди завернутый в промасленную бумагу судок, он зашел в магазин и не обнаружил ее на рабочем месте за кассой. Впрочем, она тут же скатилась откуда-то сверху — по старой кошачьей привычке она любила сидеть на шкафах, листая книги или просто наблюдая за посетителями.

Он поставил судок на прилавок, заранее предвкушая, как ей, сохранившей детское любопытство ко всему материальному, понравится незнакомое яство — а если не понравится, то она все равно удивится, может, даже возмутится, сплюнет… Она послушно отправила в рот большой кусок фаршированного перца, прожевала и, облизывая пальцы, похвалила:

— Соленое и с маслом!

Оказалось, что кадавр различает лишь основные вкусы — соленый, сладкий, кислый, горький, — а все оттенки ей недоступны.

И на протяжении стольких лет он не замечал этого и даже не догадывался спросить. Солнечное греческое вино тут же выветрилось из головы, оставив только привкус на языке, который она, наверное, определила бы как кислый.

А она тогда решила, что разочаровала своего Хозяина, обманула его ожидания: он хотел, чтобы она ощутила все богатство вкусов и восхитилась, а она не смогла. Она утащила к себе на шкафы «Диэтетическую поваренную книгу» и до вечера успела поругаться сразу с двумя посетителями, а еще с одним, явившимся из осколка, где возродили вакханалии, даже устроила безобразную драку.

***

Он тоже нащупал ее слабое место и продолжал носить ей газеты, живописавшие ужасные муки жертв «смертельного спиритического сеанса».

Она читала их уже самостоятельно, вздыхала, рассматривала плохо пропечатанные, испещренные точками лица на газетных снимках. Пораженный тем, что монада способна испытывать жалость, он рассказывал ей, как хрупок человек, как легко он сгорает, тонет и задыхается, как порой достаточно одной ранки, одного укуса, чтобы положить конец существованию этого сложнейшего материально-духовного организма. Он объяснял ей это с таким рвением, что ему и самому стало казаться, будто человек — это что-то вроде бабочки, с крыльев которой любое неловкое прикосновение может стереть перламутровую пыльцу. С человеком надо обращаться бережно, сожмешь чуть сильнее — и он погибнет или никогда больше не сможет летать…

— Крум с усиками еще жив? — спросила она как-то.

Хозяин уже привык к этому слову и считал, что раз он сам зовет ее монадой, то и она имеет право на специальный термин в отношении людей.

— Жорж? Нет, он уже скончался. Так и не смог оправиться после твоего вселения.