Созданиям вроде тебя не место среди людей.

Девочка вскинула левую бровь:

— Но мы всегда были рядом с вами.

— Верно, были рядом, но мы не смешивались. Как вода и масло, ты видела, что бывает, если попытаться смешать воду и масло? Ах да, тебе негде было изучать естествознание… Мы заглядывали друг к другу, как прохожие смотрят с улицы в освещенные окна, и лишь в редчайших случаях кому-то удавалось побывать в гостях на другой стороне. Но теперь…

— Что — «теперь»?

Он развел руками:

— Все смешалось!

— Как вода и масло? А что такое масло?

***

На следующий день он принес вареное яйцо в серебряной рюмке, которую пришлось одолжить у соседки Леночки.

Та, услышав просьбу, захлопала в ладоши:

— Так и знала, так и знала, что у вас роман!

— Вы полагаете, что любовная связь непременно предусматривает кормление яйцом всмятку?

— Можете язвить сколько угодно, — Леночка приблизила к нему свое розовое, благоухающее земляничным мылом личико, — но признаки несомненны: задумчивость, рассеянность, тяга к новизне… — Она постучала ноготком по злополучному столовому прибору. — И эта отметина на лице, вы дрались за нее?

— Скорее — с ней.

— Боже, какая страсть…

Он не стал разубеждать Леночку. Она везде видела амурные намеки, он — злоумышляющих иномирных созданий, но и то и другое было лишь издержками профессии.

***

Поднос с серебряной рюмкой он осторожно опустил на пол и начал объяснять своей подопечной, что человеческий, вещный мир, в котором они оба сейчас находятся, — это что-то вроде тонкой скорлупы, некогда пребывавшей в хрупкой целости. А под этой скорлупой и над ней лежат иные пределы, недоступные людскому пониманию, где время течет по-другому или стоит на месте, где пространство имеет свойства, которых ни одно материальное тело не выдержит.

Однако в этих пространствах, как для людей теперь уже очевидно, обитает множество видов иных, нематериальных существ…

— Гахэ, — перебила она, указывая себе в яремную впадину.

— Да. Гахэ, — повторил он и вдруг впервые ее увидел.

Светящийся кружок вспыхнул под тонкой кожей детского горла, высветив сеть сосудов, и стал подниматься вверх, к лицу, дрожащий и теплый, как пламя свечи. Он смотрел, как наполняются молочно-белым сиянием ее глаза, и в памяти вертелись строчки из стихотворения, которое любил цитировать господин Канегисер: «Какой-то… та-та-та-та… таинственный, пусть будет таинственный…»

…Но брезжил над намиКакой-то таинственный свет,Какое-то легкое пламя,Которому имени нет.

Таинственный свет задрожал и угас, а он с тайной гордостью отметил про себя, что научился различать новую категорию монад — и не какую-нибудь, а скрытных и редких сноходцев, имеющих весьма зловещую репутацию.