Держать себя в руках, когда Дина так рядом, рядом ее губы и руки — не-воз-мож-но.

В какой-то момент джентльмен — или паникер — в Левке все ж проснулся. И попытался это безумие остановить. Совершить невозможное — уйти от вспухших горячих губ, затуманенных глаз, от пальцев, вцепившихся в волосы на затылке. В общем, отстранился и попытался что-то сказать. Дина все поняла без слов. И прижалась всем телом — плотно, неумело и отчаянно.

Все благие намерения на этом же и угасли.

Лев и Дина даже успели сменить положение на диване с сидячего на лежачее. И Левка даже умудрился расстегнуть пару пуговиц на своей и одну пуговицу на Дининой рубашке.

И на этом — все. Он не понял, почему. И что именно стало причиной. Но почувствовал точно. Как она снова… да, снова оледенела вся. Кажется, дышать будто перестала, руки безвольно повисли, и даже тело словно потеряло несколько градусов тепла.

Отстранился, все еще не веря, что это снова произошло. На что-то все же еще надеясь.

И осознал совершенно непостижимый факт.

Дина его боится.

До судорог боится.

До дрожи.

До паники.

Что он сделал, чтобы вызвать такую реакцию?!

Тишина в этот раз была просто давяще оглушительной, до чувства удушения.

Не было спасительного шума гуляющей толпы где-то вдалеке. Только они двое, и молчание — гранитное, свинцовое, тяжелое.

И это оно, полнейшее, мать его, фиаско.

— Уже поздно, — произнес Лев чужим каркающим голосом. — Я, наверное, пойду.

Дина лишь кивнула. Стянула до горла ворот рубашки. Похоже, сейчас она была не способна говорить.

Чудесно, блядь, кофе попили.

***

Она прорыдала половину ночи. И треть этого времени — взахлеб. Давясь до рвоты своими слезами. Вспомнить потом не могла — когда еще так истово плакала в своей жизни.

И плакала ли так вообще. Когда родители погибли — наверное. Но в это время она не любила возвращаться даже в воспоминаниях, да и вообще, тогда было детское, это не в счет. Взрослая она не так плакала. Или, наоборот, став взрослым — учишься не плакать. Или, наоборот, научившись не плакать — становишься взрослым. Херовая какая-то философия. Да и не до нее. Все глушили и перебивали эмоции."

"Он был нужен ей. Как это назвать — любовью, привязанностью, зависимостью или каким-то другим таким же абсолютно бессмысленным словом — Дина не знала.

Знала лишь то, что сейчас, когда еще звучал в квартире отзвук захлопнувшейся двери, она — задыхалась. От того, что не дышит одним воздухом с ним. От того, что не касается. От того, что…

… нема.

И не может объяснить.

Это вообще невозможно объяснить.

Потому что это не происходит с людьми.

Вторую половину ночи она ходила из угла в угол по квартире, мычала, стонала, кусала губы и пальцы. Задавала себе разные вопросы. Но ответов не находила. В ней, Дине, не было ответов.