Но это чувство исчезало, как только проявлялась его самоуверенность.

Увидев его в первый раз, Кимберли посчитала его таким разнесчастным, что даже засомневалась, следует ли к нему подходить. Пришлось напомнить себе, что человек этот солгал: она точно знала, что Лахлана на конюшне не было, а конюх клялся, что был."

"Кимберли уже два дня чувствовала, что в рассказе о происшедшем, который Билл упорно повторял, было что-то не то, и это не давало ей покоя. Но она не хотела ни с кем делиться и также не могла напрямую обвинить конюха во лжи, не объяснив, откуда ей известно, что он лжет.

Молчание давалось ей тяжело, а то, что она пока бездействовала, ужасно ее раздражало.

Прошло уже три дня из той жалкой недели, которую дали Лахлану, чтобы доказать свою невиновность, а ничего нового, насколько она могла судить, выяснить не удалось. Кимберли решила сама поговорить с конюхом. Если ей удастся хоть что-то выяснить — любую мелочь, которая укажет на то, что он действительно лжет, — этим надо воспользоваться. Попробовать стоило.

Понимала она и то, что для обмана могла быть только одна причина: сам конюх каким-то образом замешан в пропаже.

А это заставило ее усомниться, действительно ли его ударили по голове или это просто уловка.

Кто-нибудь проверял его голову? Видел явное доказательство его слов? Или в суматохе об этом никто не подумал? Она была твердо намерена это выяснить.

Конечно, существовала слабая вероятность, что Билл Эйблз был просто сбит с толку, что он искренне считает, будто действительно слышал Лахлана. Но это — серьезное обвинение, которое надо было основательно проверить.

Ей пришлось спрашивать каждого встречного конюха, не Эйблз ли он, так как она не знала его в лицо.

В конце концов она добралась до него: он сидел на охапке сена и уплетал огромный пирог с мясом. Вид у него действительно был несчастный благодаря большим и печальным глазам. Но внешность была обманчива, что Кимберли очень скоро выяснила.

— Билл Эйблз?

Он мгновенно вскочил на ноги и сдернул с головы шапку — слишком быстро для человека, который недавно получил столь серьезный удар. Резкое движение наверняка должно было причинить ему боль, но он даже не поморщился.

— Это буду я, мэм, — сказал он.

— Пожалуйста, не вставайте, — произнесла Кимберли с улыбкой. — Я слышала, какая неприятность с вами произошла, и пришла посмотреть, как вы поживаете после столь серьезного потрясения.

— Чево-чево, мэм?

— Вашего столкновения с ворами, укравшими лошадей. Позвольте сказать, что вы вели себя очень храбро.

— Пустяки, — ответил он, розовея от удовольствия. — Это моя работа.

— Да, наверное. Доктор сказал, у вас ничего серьезного?

— Мне врач не понадобился. Случалось получать удары и похуже этого.