— Что?!

Она наконец пришла в себя после падения и ужаснулась: ночная рубашка (она так спешила, что не надела пеньюар) закрутилась вокруг бедер и задралась вверх, с одной стороны почти до колена, с другой — до середины икры. А ее колени (Господи, помоги!) были подняты и широко раздвинуты.

Теперь она поняла неприличный смысл его слов. Хуже того, он начал подползать к ней, хоть двигался медленно и не слишком уверенно, — очевидно, что он собрался воспользоваться «приглашением». Одна только мысль о том, что он это сделает, зажгла в ней огонь, который ее изумил и ужаснул.

В ответ на его слова она издала сдавленный возглас смущения, резко сдвинула колени, а потом свободной ногой уперлась ему в грудь.

— Даже и не думай! — предостерегла она.

— Нет?

— Категорически нет!

Он сел на корточки, покачнулся и, сдвинув брови, посмотрел на нее:

— Ты суровая женщина, Ким, суровая!

— С тобой иначе нельзя, — пробормотала она еле слышно, но он услышал и мгновенно оживился.

— Правда? Почему же это, милочка? Может, ты борешься с соблазном?

Он почти угадал, и Кимберли выпрямилась и возмущенно спросила:

— Ты сошел с ума? Посмотри на себя! От тебя разит спиртным, ты растрепан, глаза осоловелые.

Что же меня могло соблазнить, скажи на милость?

В словах ее прозвучало столько презрения, что он даже содрогнулся. Беда была в том, что Лахлан был хорош собой и даже неопрятным и пьяным не терял своей привлекательности — Хотел бы я сказать то же самое о тебе. У тебя тоже глаза туманятся со сна, и волосы растрепаны, а мне все равно хочется…

— Больше ни слова! — отчаянно прервала она его, опасаясь, как бы не услышать такого, что заставит ее окончательно лишиться воли.

 — Отпусти мою ногу! Ты вообще не имел права меня будить, а мне не надо было приходить.

Он посмотрел на свои пальцы, сомкнувшиеся на ее щиколотке, удивился и со вздохом их разжал.

— Ну, иди в теплую постель, а я проведу ночь на холодном полу. Ведь мне самому не лечь. Прищурившись, она поднялась на ноги.

— Я должна тебя пожалеть?"

"— Для этого нужно иметь хоть немного сострадания, а у тебя его нет ни капли.

— Если хочешь знать, сострадания у меня не меньше, чем у любой другой, — возразила она.

 — Иначе зачем бы я сюда прибежала?..

— Да, ты действительно пришла. Но теперь ты видишь, как мне плохо, и не хочешь остаться и помочь мне.

— Я только вижу, что ты сам довел себя до такого состояния и поэтому не заслуживаешь сострадания. Что это на тебя нашло, зачем ты пил?

— Зачем тебе это знать, Ким?

Она чуть не заскрипела зубами от досады. Ее так и подмывало сказать ему, что ей вовсе не нравится, что он сократил ее имя до «Ким» — так же как и то, что он называет ее «милочкой».