Но это еще было не самое страшное. Основная жуть заключалась в том, что из-за температуры и плохого самочувствия, мне перестали приносить Ксюшу.

— Ты же не хочешь подвергать недельного малыша опасности?

Конечно, я не хотела, но сердце было не на месте. Как там она? Одна… Кормят ли, чистая ли? Конечно, ее и кормили, и мыли, и ухаживали, но все равно жутко было. Особенно когда сообщили, что не только я с такими симптомами, а еще несколько пациентов, поэтому будет объявлен карантин. Никаких посещений, никаких контактов.

— Если есть возможность, пусть ребенка заберут, — такой совет дала врач, во время одного из обходов, — всех новорожденных отправляем по домам, для их же безопасности.

Вот такая вот хреновая выписка. Я застряла на неопределенный срок, а ее надо было срочно вывозить из этого рассадника.

В груди так больно, так страшно что сердце вот-вот разорвется, и других вариантов нет, кроме как звонить бывшему мужу.

— Кирилл, у нас карантин, — шмыгая носом, сиплю в трубку, — тебе придется забрать Ксюшу. Она может заболеть. И тогда…тогда…

Дурацкие гормоны бомбят, делая меня плаксивой, мнительной истеричкой. Несмотря на заверения врача, что все под контролем, я воспринимаю эту ситуацию, как чудовищную катастрофу. Просто конец света, без единого шанса на счастливый исход.

— Заберу, — без колебаний соглашается Смолин.

— Я тебе пришлю телефон хорошей няни для младенцев. С круглосуточным пребыванием, — тараторю в трубку, боясь тишины, — карантин на неделю. Пусть она эти семь дней не отходит от Ксюши. Смотрит в оба. А ты контролируй, проверяй, что она делает. Если вдруг…

Я продолжаю судорожно набирать, что Смолин должен делать в экстренных ситуациях, какую смесь лучше купить, какие памперсы.

— Так! Стоп. Стоп! — он прерывает мой поток сознания. — тихо! Все. Выдыхай.

— Смеешься? Какое выдыхай. Меня сейчас наизнанку вывернет.

— Заворачивай обратно. Никаких изнанок, — голос в трубке совершенно ровный и уверенный. Впрочем, как и всегда, — скидывай номер няни. Я все сделаю.

— Ксюшу когда заберешь?

— Уже собираюсь.

Решив вопрос с ребенком, я обессиленно отваливаюсь на подушки и пытаюсь убедить себя в том, что все будет хорошо.

Смолин не посторонний человек. Пусть характер у него вообще не сахарный, но я знаю, что он не сделает ничего из того, что может навредить малышу. Все должно быть хорошо, но блин, как же страшно.

Самочувствие еще это хреновское. И температура, и кашель, и песок из почек идет. Все один к одному. Не повернуться лишний раз, не чихнуть. В голове туман.

Несмотря на требование врачей оставаться в койке, я все-таки выползаю из-под одеяла и ковыляю к окну, как раз в тот момент, чтобы увидеть, как Смолин с ребенком садится в машину. И тут же слезы из глаз, страшно, что увезет и не отдаст детку.