— В каком смысле?"

"— Я же говорю, сейчас он настроен на конфронтации и ждет от нас активных действий, готов нам противостоять, а мы запрем его в камере-одиночке на несколько суток и не будем вызывать на допросы и другие следственные действия. Пусть думает, что его показания нам вовсе не важны.

— То есть, — Никита Егорович потер ладони, — сделаем вид, что якобы у нас куча доказухи и сейчас совсем не до его ответов?

— Именно. Нужно обесценить в его глазах значимость собственных показаний. Будто нам все равно, что он скажет, признается или нет, все у нас шито-крыто и дело в суд готовим.

— И что нам это даст?

— Возможно, через несколько дней такого вакуума он станет сговорчивее.

— А возможно, и нет? — прищурился следователь.

— В нашем деле нет ничего стопроцентного. Всякое может быть, но пока другой стратегии я не вижу. И, может, за то время, пока он сидит один, мы что-нибудь раскопаем еще.

— Что ж… — Никита Егорович сел и откинулся на спинку кресла, скрестив на груди руки. — Мысль дельная. Логическое зерно в ней явно прослеживается. Ага… Решено, так и поступим. Закатаем его в самую тесную и глухую камеру и забудем про него на пару-тройку дней.

— Лучше на недельку, — уточнила Света.

— Эх… Нет у нас столько времени, Москва душит, ждет результатов.

— На меньше и смысла нет, — Психологиня вроде бы и не меняла тон голоса, но упорно давила в одну точку.

— Ну, да ладно. Отрапортую, что подозреваемый задержан, мол, работаем с ним, все в штатном режиме. Пусть ждут.

Дверь распахнулась, и на пороге вырос старшина с красной повязкой дежурного на рукаве.

— Почему без стука? — нахмурился Горохов.

— Извините, Никита Егорович, — запыхавшись, ответил тот. — У вас телефон не работает, не дозвонились до вас.

— Что вы хотели? — поморщился следователь. — У нас вообще-то оперативка.

— Получили сообщение об убийстве.

— Так? — Горохов привстал, а мы напряглись.

— Обнаружен труп с признаками насильственной смерти в лесу.

— А мы причем? Мясник пойман, в камере сидит, звоните в местную прокуратуру, пусть там следака отряжают.

— Так почерк схожий с Мясником, — оправдывался старшина, переступая с ноги на ногу. Милицейский галстук на резинке у него съехал набок.

— Почерк? — нахмурился Никита Егорович. — Нога отрезана? Или голова?

— Нет… На этот раз рука.

— Как рука? Какая рука? Где? Чей труп?

— Ничего еще не знаем, — старшина попятился к выходу. — Там перепуганный гражданин звонил, ничего толком сказать не может

— Твою дивизию! — Горохов хлопнул по столу ладонью, а дежурный вздрогнул. — Почему сразу не сообщили? Бардак у вас!

— Так, это самое, — лепетал старшина. — Как не сообщили, вот — сообщаю. Сразу к вам, старший смены меня направил.