Вообразите себе на минутку: мне выдалась редкая возможность пообщаться с Господом. Мы побеседовали немного о том, о сем, и он мне говорит: «Свободен!» Я спрашиваю: «В каком смысле?» А Господь мне: «Твой час еще не пришел». «А когда придет?» – интересуюсь. А он мне… – Филарет умолк, сосредоточенно морща лоб.

– Что же вам Бог сказал? – полюбопытствовала Галочка, настороженно поглядывая на художника.

– Неловко как-то при дамах… – замялся живописец. – Ну ладно, из песни, как говорится, слов не выкинешь. Сказал мне, что я мудак, – пожал плечами Филарет. – Вы, случайно, не знаете, что он имел в виду?

– Ээээ… – Галочка надула щеки, сдерживая смех.

Сеня прыснул и задышал глубоко и часто.

– Вы не видели, куда Матильда с Офелией делись? – спешно перевел разговор на иную тему Ванька, с сочувствием глядя на художника.

Тот что-то невнятно прошамкал и склонил голову к коленям.

– Что? – громко переспросила Галина.

– Я говорю, они в комнате Кристины! – проорал в ответ Филарет, словно глухой была Галочка. И добавил, прежде чем склонить голову к коленям, предугадывая последующие вопросы: – Девушка не вернулась.

Ключи от холодной комнаты не нашлись.

Ванька обмер, только сейчас заметив, что у сидящего в позе лотоса между коленей стоит миска, и он вовсе не мантры читает, а медитирует над макаронами с тушенкой, уплетая их за обе щеки. Галочка тоже заметила и не удержалась от комментария:

– Филарет, вы же не едите мяса!

– Почему? – Живописец с удивлением посмотрел на поэтессу, потом на тарелку с макаронами и сунул в рот следующую порцию.

– Потому что вы вегетарианец, – напомнила Галина.

– Разве? – переспросил Филарет.

– По убеждению, – дополнил Сеня.

– Не может этого быть, – удивился художник. И попросил у Лукина закурить.

Видно, мужика конкретно шибануло, поразился Ванька. Мало того, что с Господом пообщался о том о сем, да еще враз из убежденного вегетарианца, спортсмена и ярого противника дурных привычек переквалифицировался в обычного гражданина с небольшими провалами в памяти. Сидит себе, с аппетитом уминает макароны с мясом и просит закурить.

– Может, воздержитесь? Не следует вам курить, – умоляюще взглянула на него Галочка. Но Сенька уже протягивал живописцу прикуренную сигарету.

Тот глубоко затянулся, выдул дым, кашлянул, затянулся еще, и глаза его съехались к переносице.

– Я же говорила! – вредным голосом напомнила Галина.

– Чернеет швартов публичный! Ой-и-ой-йко! Ой-и-йоко! Ой ий ойко! – пропел художник, лег на спину, сложил руки на груди и закрыл глаза.

– Сень, беги за Ильиным! У Филарета, похоже, посттравматический бред начался, – вздохнул Ванька, а сам галопом помчался в кабинет графа.

Тишина в комнате настораживала.