— Жаль времени нет, а то бы познакомился.

— Но-но, ты лыжи-то не навостряй! — шутливо погрозил мне пальцем Михалыч. — Познакомиться ему! Знаю, какой ты прыткий!

— Да ты что, Михалыч! — возмутился я. — Женщины друзей для меня табу!

Мы расхохотались. Потом Кузьма порывисто меня обнял.

— Спасибо тебе, Санек, спас ведь ты меня, — сказал он. — Береги там себя только, ладно?

— Поберегу, Михалыч! — пообещал я. — Ладно, пора идти.

— И даже Яшку в этот раз с собой не возьмешь? — спросил он.

— Нет, — я покачал головой. — Один справлюсь.

— Ну, как знаешь, — вздохнул Кузьма.

 — Ждать буду. На сердце у меня чего-то неспокойно.

— Да ладно тебе, Михалыч, ты же меня знаешь, — усмехнулся я. — Я из любых неприятностей вывернусь.

— Ну смотри у меня, — он снова погрозил мне пальцем, потом отвернулся. Слезу смахнуть.

— Все будет хорошо, Михалыч, — я поднялся. — Увидимся.

И не оборачиваясь зашагал по тропе.

* * *Голоса звучали в стороне от моего пути. В общем-то, можно было не обращать внимания и пройти мимо. Чтобы как раз с темнотой в Заовражино оказаться. Но внимание мое привлекло громкое «Курва!» И хохот следом.

"

"Поляки. Наверняка те же самые, которые нам в прошлый раз попались. Хотя в этих местах много кто орудует, понабежало мародеров из-за ближайших границ, ребята в отряде говорили, что всякие попадаются. Но теперь мне захотелось свернуть и проверить.

Я крался между деревьями, как тень в сгущающихся сумерках. Голоса становились все отчетливее. Похоже, эти пшеки никого не опасаются, болтают в полный голос, ржут.

Ага, а вот и они, собственно. Картина маслом.

Два обалдуя в криво сидящей нацистской форме. Один роется в объемной сумке, выкидывая содержимое прямо на землю, а второй держит фонарь.

Рядом на дороге косо стоит опель с простреленным колесом. И какой-то бедняга привязан к дереву. Лица не видно с моей стороны, надо бы обойти чуть правее. Только вот подлесок там жиденький, заметить могут. Ладно, потом посмотрю, кого они там поймали. По одежде — не красноармеец и не партизан. Рукав пальто, который с моей стороны видно, очень приличного качества.

Чтобы понять, о чем они болтают, пришлось напрягать и уши, и мозги. Польский на слух, в принципе, понятный, конечно.

Но я его все-таки не знаю.

— Это все что ли? — сказал тот, что был с сумкой, отбрасывая ее в сторону. И подошел к привязанному. Теперь лицо поляка мне было отлично видно. Молодой парень, лет двадцати с небольшим. С длинными подкрученными усами. Вместе с формой эсэсмана смотрелись они совершенно по-идиотски, конечно.

— Эй, ты, говори, где спрятал золото⁈ — следом раздался мерзкий звук удара. И глухой стук, с которым голова бедолаги ударилась о ствол березы.

— Я не понимаю… — сказал пленник по-русски.