Лезет в один из ящиков и достает пачку печенья:

— Не будет он у тебя пройденным этапом.

Невозмутимо и с шуршанием открывает печенью и высыпает в милую фарфоровую миску с желтыми одуванчиками:

— Хотя никто, конечно, не запрещает тебе бравировать тем, что все в прошлом.

— Я решила, что это все, конец…

Мама смеется. Ласково и тихо.

Я сама виновата. Сама же к ней за советом пришла, но пока до советов мы не дошли, но зато выяснили, что я якобы влюбилась в Германа.

Это не так!

А затем я вспоминаю, как вел себя Борька, когда я поделилась подозрением, что ему нравится девочка с соседнего подъезда.

Тоже краснел, злился и говорил, чтобы я не несла бред.

Да, блин! Фыркаю, откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки на груди, сердито глядя на маму, которая ставит миску с печеньем в центр стола:

— Постоянная клиентка подарила, — садится, — французское, — и опять смеется, — оля-ля-ля!

— Знаешь, мам, я тебя очень люблю, — говорю я, — очень-очень сильно, но как ты иногда выбешиваешь… — медленно выдыхаю, — вот какое к черту сейчас печенье?

— Французское, — мама подхватывает тонкую печеньку, подмигивает мне и с хрустом ее кусает.

Мое возмущение доходит до точки кипения и взрывается смехом, который падает в рыдания.

— Мама, блин! — вою в ладони. — Я не за этим пришла!

— Ты объясни за чем ты пришла, — шепчет мама. — Я не совсем понимаю.

— Поддержать меня, — отрываю руки от лица и, пуская сопли и слезы, рычу, — сказать, какой он гондон и козел! А ты мне, что я в него влюбилась!

Мама вскидывает бровь и деловито так похрустывает печеньем:"

"— Ладно, Герман — козел и урод, — вздыхает, — Я бы выразилась сейчас по-французски, если бы могла, но увы. Я женщина культурная. И, возможно, мне стоило поддержать твоего папу в желании закопать Германа в лесочке. Легче стало?

— Нет! Не стало!

— А когда станет легче, Фиса? — мама откладывает надкусанное печенье.

— Я не знаю!

— Подумай! — повышает голос. — И ответь честно! Тут только ты и я! Я тебя рожала, я тебе жопу мыла, Фиса! И уж кто и заслуживает правды, то только твоя мама!

Я замолкаю, а мама смотрит на меня напряженном ожидании, распахнув глаза. Выдыхает, и у нее вздрагивают ноздри:

— Говори.

— Не могу.

— Я тебя отсюда не выпущу, — шипит мама. — Говори, — делает паузу и вскрикивает, ударив кулаком по столу, — Фиса, блин! Да скажи ты уже чего ты хочешь! Скажи!

Меня начинает трясти. Я чувствую, что к лицу опять приливает кровь, но это уже не смущение, а гнев, и из груди поднимается отчаянный клекот:

— Я хочу, чтобы Герман был со мной. Хочу, чтобы он вернулся.

После этих сдавленных слов на меня обрушивается слабость, и я прячу горячее лицо в ладонях.

Опять плачу.

— Вот это похоже на правду, — тихо соглашается мама.

— Я так устала…

— Я знаю.