Выдвигаю ящик под столешницей и среди вороха ярких эскизов выхватываю рисунок девочки в розовых курточке и штанишках. На капюшоне — кошачьи ушки с белой опушкой.

В начале зимы Афинка побудет у меня розовым котенком. Я еще планирую сшить рукавички, к которым пришью выпуклые нашивки в форме кошачьих подушечек на лапах.

Рукавички нарисован сбоку девочки в нескольких ракурсах.

— Вот, — сердито протягиваю эскиз. — Посмотри и вали уже.

Герман встает, подходит к столу и аккуратно вытягивает лист, пристально глядя мне в глаза:

— Я еще хотел кое-что сказать.

— Что? — раздраженно спрашиваю я.

— Ты мило морщишь нос, когда булавки втыкаешь в ткань.

Моментально краснею, и непонятно, от смущения или злости. Наверное, по большей части от смущения.

Я знаю, что когда я в потоке, я выгляжу не как одухотворенная красавица. Не-а. Я морщу нос, прищелкиваю языком, корчу рожицы и мычу под нос.

Герман опускает взгляд на мой эскиз. Пристально и задумчиво рассматривает его около минуты, и вновь смотрит на меня:

— Это для Афинки?

— Да, — тихо отвечаю я.

— А ты готова к тому….

— К чему? — перебиваю я Германа, намекая, что мне сейчас критика от него не нужна.

Я точно воткну булавку в него. Только надо решить, куда.

— Что все вокруг будут плакать от умиления, — отвечает Герман. — Ладно, я точно пущу слезу,а если она еще неожиданно мяукнет…

— А на штанишках будет съемный хвостик на кнопочке, — приподнимаю я подбородок. — Я еще такой же комплект сошью и для ее куклы, чтобы вообще всех на части порвать.

Глава 59. Любил неправильно

— Тебе бы тоже тогда не помешали ушки, — Герман смотрит на меня не моргая. — Раз Афинка — котенок, то ты у нас мама-кошка.

Все-таки вышло у Германа вызвать во мне глухой и сильный удар сердца в груди. Немного приподнимаю подбородок и протягиваю руку в желании забрать эмкиз:

— Давай сюда.

— Покажи еще, что есть.

Так и не моргает. Зрачки расширены, будто он под кайфом.

— Зачем, — стою с протянутой рукой.

— Мне интересно, Фиса.

— Мне работать надо.

— Работай, — кивает, — а я в уголке посижу и порязглядываю твои эскизы. За два года-то, наверное, ты много их нарисовала.

Это издевка?

Я напрягаюсь. Ухмылки нет. Герман вполне себе серьезен.

— Тут у меня только часть, Гера, — отвечаю я и лезу в ящик.

Мне бы его послать с криками, но вместо этого и вываливаю на стол ворох эскизов. Герман аккуратно складывает их в стопочку.

— А остальные где? — поднимает взгляд.

— Дома, — пожимаю плечами.

В молчании смотрит друг другу в глаза. Заявился, блин, посмотреть на мои картиночки и нервы потрепать?

Или ему правда интересно?

И почему мне сейчас так важно то, что он проявил любопытство к моей работе, к которой я его в последнее время сама не подпускала.