Пушкин по-прежнему не проявлял эмоций, будто происходившее его не касалось. Эфенбах плюхнулся в кресло и глянул на своего лучшего сыщика. Ему стало стыдно дикой выходки, которую устроил, ярость сменилась на жалость, как часто бывает у энергичных характеров. Что теперь делать с провинившимся?

– Чего молчишь, Алексей? – без всякой угрозы сказал он. – Промолчаться не получится. Такую кашу наварил.

– Прошу дозволения доложить.

Сказано это было так спокойно, словно Пушкин оглох и не слышал ничего из того, что бушевало в кабинете. Подобная сила характера произвела впечатление.

– Ну, доложи, – почти ласково сказал Михаил Аркадьевич.

– Слушаюсь, – ответил Пушкин, как заправский служака. – Господин жандарм превысил свои полномочия. Если не сказать – совершил преступление. Он должен немедленно отпустить задержанную и принести ей извинения.

Эфенбаху показалось, что он ослышался.

– Алексей, да в своем ли ты уме? – растерянно спросил он.

– Так точно, господин статский советник, – отчеканил Пушкин. – Извольте ознакомиться.

И протянул листок, сложенный пополам. Михаил Аркадьевич развернул. В глаза бросился гриф документа, который вызвал уважение.

Как только он прочел содержание, которое уместилось в несколько строчек, написанных четким, прямым почерком, заверенных печатью и подписью, настроение его проделало кульбит, как гимнаст в цирке. В одно мгновение безнадежная ситуация обернулась триумфом. Да еще каким! Петербургский жандарм явился устанавливать тут порядки, а на самом деле… Эфенбах мигом сообразил, что ротмистр получит не щелчок по носу, а сочную оплеуху. И поделом. Не будет портить людям праздник. Аккуратно сложив бесценный документ, вернул Пушкину.

– Только подумать, какая наглость, – ласково сказал он. – Никакой совести не имеется. Но как хорошо, что мы вовремя разобрались и помогли мадам Шталь в ее трудах. Как это разумно с нашей стороны, раздражайший мой Пушкин.

Михаил Аркадьевич светился светом, который источает всякий чиновник, ловко и красиво победивший другого чиновника.

– Так точно, – строго ответил Пушкин, как бы показывая, что не забыл, какую несправедливость пережил.

Эфенбах намек понял. Ему захотелось немедленно помириться, обнять милого Пушкина и даже налить в знак примирения рюмочку.

Но вести себя так – принизиться перед подчиненным. Чего допускать нельзя.

– Ну, так это… – начал он. – Надобно немедленно отпустить милейшую баронессу… Он ее в закутке запер. Какая беспримерная наглость!

Значит, Агата вновь оказалась в зарешеченном углу сыска.

– Разрешите освободить?

– Непременно! Срочно! Торопись! – говорил Михаил Аркадьевич, поправляя сбившийся галстук. – Подожди, Алексей.

Эфенбах вышел из-за стола и поманил пальцем.