– Представьте себе: звезда театра, фокусник Коччини, взял и пропал.

– Как же так: стоя на месте, пропасть?

– Никто понять не может: у него в первом акте номер и во втором номер, завершающий представление. Так вот, одно выступление дал с большим успехом. А на второе – не явился, не вышел на сцену. Публика была в негодовании, многие пришли из-за фокусов, устроили скандал, требовали возврата денег, пришлось городовым успокаивать.

– Куда же он испарился? – спросил Михаил Аркадьевич, подливая по рюмочке.

– Никто не знает! – Кирьяков плечами пожал. – Говорят, видели, как в большом волнении выбежал из театра.

Эфенбах поднял рюмочку, призывая чокнуться.

– Ну ничего, найдется. На расхудой конец Пушкина пошлем на розыски.

Рюмки устремились друг к дружке. Но не суждена им была встреча. Дверь кабинета бесцеремонно распахнулась, вошел невысокий моложавый господин с короткими аккуратными усиками, прямым носом и жестким, колючим взглядом. Одет был в теплое дорожное пальто, распахнутое, под которым виднелся строгий черный костюм. Гражданское платье не могло скрыть военную выправку.

– Господин начальник московского сыска?

Вопрос был задан таким тоном, что Эфенбах невольно опустил рюмку.

В этом тоне ощущалась власть. Перед которой следовало встать. Что Михаил Аркадьевич и сделал. На всякий случай.

Кирьяков замер с рюмкой."

"– С кем имею честь? – спросил Эфенбах, невольно одергивая сюртук. Он понял, какого сорта персону занесло.

– Жандармского корпуса ротмистр Дитц, – сказал гость ледяным тоном. – Прибыл первым поездом из Петербурга.

– Рады приветствовать, ротмистр, в стародавней нашей столице.

– Прошу оставить нас, – приказ был брошен Кирьякову через плечо.

Чиновник, от растерянности не зная, куда девать рюмку, выскочил, зажимая ее в пальцах. И старательно закрыл дверь.

Из внутреннего кармана Дитц вынул фотографическую карточку и предъявил, держа двумя пальцами.

– Вы прислали?

Михаилу Аркадьевичу не надо было всматриваться, чтобы узнать портрет.

– Непременно так, – ответил он, стараясь улыбаться.

– Где находится арестантская?

– Что вы, ротмистр, здесь дом обер-полицмейстера, не держим арестантской.

– Личность эта где содержится?

Таким тоном с Эфенбахом давно не разговаривали.

Михаил Аркадьевич быстро умел сосчитать последствия, какие грозят лично ему. Сейчас главное – выиграть время. А там видно будет, пусть Пушкин выпутывается.

– Придалеко, в Петровско-Разумовском участке, – сообщил он, глазом не моргнув. – Ближе ничего не нашлось, камеры перезаполнены – народ шалит и пьет.

– Прошу предоставить полицейскую пролетку.

Тут уж Михаил Аркадьевич замахал руками.

– Что вы, господин Дитц! Да разве посмеем с путей вас утруждать! Располагайтесь, сей час чаю подадим.