Рядом столь же нестерпимо сверкал саксофон, стиснутый в объятиях тощего длинного очкарика. Парни в сверкающих пиджаках наяривали на гитаре и синтезаторе – их лица наполовину скрывали громадные темные очки. Темной ночью это производило неизгладимое впечатление на публику. И всюду меха! Лисьи хвосты свисали с барабанной установки, а целый пучок гладких норковых шкурок – с грифа электрогитары. Синтезатор казался зверьком на пушистых ножках. Меховые перевязи, оторочки, накладки украшали костюмы музыкантов. Ну а впереди, томно проговаривая в микрофон песню, скакал лидер группы «Дикий соболь» – сам Матвей Соболев! Длинная соболья безрукавка поверх серебряной рубашки кружилась и раздувалась в такт движениям, обметая подолом нестриженую весеннюю траву газона. Похожие на куриные окорочка ноги плотно обтягивали блестящие штаны, а микрофон в руках певца был такой же сытенький и кругленький, как и щеки.

– Даже мегазвездам – вот как я! – так хочется-хочется чистой любви! Пойми меня и попой покрути! – Приплясывая, Матвей Соболев двигался через газон к тротуару – глаза блестят, губы тоже – от блеска для губ, рубашка сверкает, накидка развевается, каблуки украшенных стразами ботинок выбивают ямки во влажном газоне.

– Попой? Попой! – взревел папа, с новой силой накидываясь на непокорную ручку окна.

– Сергей, не надо, ты уже пытался его прогнать, только хуже стало – он усилитель притащил! – Мама бросилась к мужу.

– Я не буду его прогонять, я его просто убью! – рявкнул тот.

– Давай лучше снова полицию…

– Чтоб они застукали меня над его еще теплым телом? Да открывайся же! – Папа шарахнул кулаком по раме.

– О любви моей ты грезишь, но ничего не говоришь, партизанкой на допросе о любви своей – ко мне! – молчишь… – певец вдохновенно запрокинул голову, пафосно вскинул руку… Впечатление подпортили расползшиеся на мокрой траве подошвы и зацепившаяся за ветку накидка. Матвей Соболев прервался – привычный к таким внезапным паузам барабанщик разразился яростным грохотом. Сосредоточенно выпятив пухлую губу, солист аккуратно, даже бережно отцепил меховую накидку и спрыгнул с бровки на тротуар, подальше от коварного газона. Теперь его было плохо видно из окна – разве что тщательно уложенные и блестящие на макушке волосы. Зато слышно по-прежнему отлично.

– Тебе что-то нужно, кошка моя…

Папа справился наконец с защелкой, распахнул окно и перевесился через подоконник, сам не понимая, что собирается делать: в такой ярости он был готов спрыгнуть певцу на голову.