Мы с Шумковой носимся как ненормальные, стараясь сделать всё то, что надо было сделать «вчера». Она перепроверяет сумку, с которой сразу после зачета едет на вокзал. Я собираю дорожный чемоданчик и пакую подарки. Мой поезд сразу после выступления и я заранее хочу оставить вещи в подсобке на работе, чтобы не нервничать.

Ларка затихает и присаживается на кровать, перебирая в руках розовый шарфик. Много раз порывалась она его выбросить, но не смогла. Этот шарф ей подарил Витя, когда неожиданно приехал на похороны бабушки. Вроде и недавно, а как будто целая жизнь пролетела.

— Ларис?

— Всё нормально. Решила отвезти бабе Рае, она любит.

Молча соглашаюсь, что так правда будет лучше.

— Ну а ты? Ромео так и не предложил поехать с тобой?

— Нет. У него здесь дела, а мне очень надо. Сама не могу объяснить, но нервничаю. Племяшка перестала звонить, а если я набираю, то два слова скажет и отбивается. Хочу сама убедиться, что не накручиваю, понимаешь?

* * *— Понимаете? Юлия?

Сычёв повторяет вопрос, а я смотрю сквозь пространство и никак не могу облечь слова в мысль. Понимаю, что он что—то произносит, а перед глазами, как на репите, калейдоскопом мелькающие кадры.

И зачем я только открыла входящее сообщение и посмотрела⁈ Зачем⁈

… Шумная компания, лиц которой не видно. Грохочет музыка, разбавляемая пьяными выкриками и непристойными словечками. Среди всех чужих голосов отчётливо слышу тот, который стал таким дорогим и родным. Таким нужным…

Рома пьяно смеется и выдает тираду, которую хочется запикать. Его хохот подхватывают другие парни. Мелькают макушки, руки, ноги. Видно, что запись ведется сбоку и нетвердой рукой. Камера постоянно прыгает. А потом…

— Убогую? Легко? Ты видел её ваще? — Кто это говорит, я не понимаю. — Амур, с нами?

Визги, смех, но ответ Ромы я слышу чётко:

— Я первый.

— До первого января, Амур. Если проиграешь, удваиваем ставку. Я второй.

Ролик обрывается, а я смаргиваю слёзы, которых даже не чувствую…

— Сахарова, готовы?

В голове пусто. На листочке, который выдавали для подготовки, только разрозненные закорючки. Я никак не могу сформулировать предложения, потому что в голове только одна фраза: «До первого января, Амур. Если проиграешь, удваиваем ставку. Я второй». Почему так… больно?

— Юля, тебе плохо?

Альберт Игоревич перескакивает на «ты» и буквально подхватывает, чтобы я не упала. В аудитории тишина. Не заметила, что все ушли, и мы остались вдвоем. Не чувствую ни страха, ни дискомфорта. Ни-че-го…

— Я… мне да, нехорошо, — даже не вру.

— Сможешь хоть на что-то ответить?

Я знаю, почему он спрашивает: если я не сдам, то пойду на пересдачу, а это будет означать лишение стипендии.

Зажмуриваюсь и киваю.