И поцеловал меня дурманяще нежным, глубоким поцелуем, будя во мне ту самую первобытную, темную и загадочную сторону моей женской натуры, которая гудящим пламенем рванула вверх от низа живота к голове, лишая сознания и любого намека на налет цивилизованности.

О чем там?

Мы снова потеряли разум и растворились друг в друге, забыв обо всем вокруг — какая память, какие мысли, когда так хорошо, что проще умереть, чем остановиться. И невозможно отодвинуться и покинуть объятия друг друга…"

"Я проснулась посреди ночи в уютной защищенности под рукой Ильи. Полежала, прислушиваясь к себе, своим мыслям, пытаясь понять, что меня разбудило.

И мне вдруг нестерпимо захотелось на него посмотреть.

Медленно достав свою руку из его пальцев, я потянулась, включила лампу на тумбочке и замерла настороженной полевой мышью, присматриваясь, не разбудила ли мужчину.

Нет. Спал он глубоким спокойным сном честно уставшего человека, и я, чуть развернувшись поудобней, принялась рассматривать черты его лица.

Он не был красавчиком и уж тем более симпатягой смазливым, но это не имело никакого значения, поскольку нечто сильное, его мужское мощное начало, характер и воля, склонность к иронии и юмору наложили неповторимый отпечаток на его облик.

Башкирцев был одарен талантом великолепного аналитика и сыскаря, приходилось признавать этот факт, пусть и с некоторой неохотой — что есть, то есть, не отнимешь. А в помощь этому таланту господь даровал ему и иные способности, если говорить на современном языке: некие дополнительные опции — он был великий лицедей.

В зависимости от обстоятельств и необходимости Илья мог изобразить кого угодно — про банального «доброго-злого» полицейского даже не упоминаю.

Он мог так построить разговор со свидетелем, что через полчаса становился ему лучшим другом, и так проводить допрос, что у него признавались даже в том, в чем фигуранта и не подозревали и о чем и речи-то не шло вообще, и это не было оговором себя, нет: человек совершенно искренне выкладывал Башкирцеву, как родному, всю свою подноготную. Он был прекрасным ловеласом с девушками, умудряясь сделать столь искренние комплименты каждой, что о его словах помнили еще много месяцев после беседы с ним. Мог разговаривать с бомжами на одном языке и совершенно спокойно один пойти к ним в какой-нибудь клоповник, куда боялись ходить даже толпой полицейские во время рейдов.

А уж бабушки на лавочках у подъездов!

О-о-о! Ровно три минуты, и Башкирцев становился любимым внучком и вызывал искреннее доверие, и мало того что они выложат ему все про соседей, так еще расскажут то, о чем напрочь забыли или чему не придали значения. И обязательно одна-две сбегают домой и принесут каких-нибудь угощений, а то и вовсе затащат к себе и обедом накормят.