Тут важно морально противника подавить, напугать его, дружков-приятелей на свою сторону перетащить. Такая драка, как у гладиаторов, на потребу публики.

Опустить руки, буром на Краплёного пойти, на финку выставленную.

— Ты что, Краплёный, думаешь, я смерти страшусь, что я крови не видал? Да я таких, как ты, десяток зажмурил. И в меня заточки совали, да только я ловчей был. Я боли и крови не боюсь, я тебя мёртвым, падлу, зарежу. На!..

Оскалиться истерично, чиркануть себя по левой руке заточкой и еще раз, чтобы кровь брызнула. Взвыли урки восторженно. Отпрыгнул Краплёный от неожиданности. Махнуть в его сторону левой рукой, бросая капли крови в лицо, в открытые глаза. Никто такого оборота не ожидал.

— Залётный себе вену перечеркнул!..

— Мочи его, Залётный, мочи!..

Дрогнул Краплёный, бросился вперёд, как бык на красное, подставился, раскрылся, напоролся на заточку. Залётный отклонился, изогнувшись, от выставленной финки, чувствуя, как она подрезала кожу на боку, ткнул врага в шею, провернул лезвие в ране, отбросил, оттолкнул левой рукой, чтобы он, умирая, не успел ответить ударом в живот."

"Упал Краплёный навзничь, булькает кровью, пузыри пускает, встать пытается. Только это уже агония. Ревут зрители, почуяв ноздрями живую кровь. Фартовым Залётный оказался, с одного удара Краплёного завалил! Подступают к нему, стучат по спине, по плечам одобрительно. А Краплёный отходит, лёжа на полу с перерезанной, развороченной заточкой глоткой. Никому он теперь неинтересен, урки к сильным тянутся, к победителям. А Краплёный дешёвым фраером оказался. Приняла Залётного банда, вот теперь приняла: через кровь, через смерть, иначе у блатных не бывает. Не Краплёного, так какого-нибудь лейтенанта или курсанта пришлось бы ему зарезать — без этого никак, пропуск к уркам — это всегда чья-то смерть…

Такая тыловая жизнь у Крюка была. Кто-то на продскладах подъедался и к чужим жёнам под одеяльце вползал за мешок картошки и пару банок американской тушёнки, а он как на передовой — каждую минуту на грани жизни и смерти. И никаких тебе за это званий и боевых наград, потому что за урок не положено, это просто работа такая, в далёком от фронта тылу…

* * *Пётр Семёнович за письменным столом. Перед ним папки. Фотографии, статьи, ходки…

— Вот этого ко мне.

Привели зэка. Зашёл вразвалочку, шапку скинул, смотрит с прищуром, без испуга.

— Зачем звал, гражданин начальник?

— Встань как положено.

— Не могу я, ноги у меня больные, помороженные, еле стою.

— А хочешь, я тебе их подлечу? На общих?

Подобрал ноги, выпрямился.

— За что сидим?

— За ошибку прокурора. Людишки лихие продмаг ломанули, а я рядом проходил, вот на меня всё и повесили. Поехал я в солнечный Магадан за грехи чужие срок мотать.

— А до того две ходки?

— И до того.