Утром жена объявила мужу – в полном соответствии с законами драматургии, – что так больше продолжаться не может.

…Она не хочет и не будет так жить!

С вечера они улеглись, как оловянные солдаты в коробку, каждый на своё место, руки по швам, и Тонечка долго сопела в темноте, надеясь, что муж заговорит первый, но он всё молчал, а потом как-то неожиданно оказалось, что уже утро, за окнами белый зимний рассвет, и лежат они в обнимку, и ей невыносимо жарко, но пошевелиться никак невозможно, потому что муж притиснул её к себе и пристроил на неё тяжёлую горячую ногу. Она ещё немного полежала, изнемогая от жары, а потом стала спихивать его с себя.

Её возня привела к тому, что муж распахнул глаза, некоторое время смотрел на неё очень близко.

Она всё возилась.

Тогда он схватил её за шею – ладони были сухими и горячими, – укусил за ухо и поцеловал куда-то под глаз.

– Тише! – прошипела Тонечка и покосилась на дверь в смежную комнату. – Мы не одни.

– Я всё запер. Мы одни.

Он откинул одеяло, сел на пятки и просто смотрел, ничего не делая.

Тонечка вдруг страшно смутилась, задрыгала ногами и стала тянуть одеяло, но он не дал.

Он лёг рядом, прижал, обнял и сказал ужасную глупость:

– По утрам ты такая красивая.

– Я толстая, – проскулила Тонечка, – и мне нужно зубы почистить, Саша…

Он захохотал так, что кровать заходила ходуном.

– Что? – спросила Тонечка и ткнула его в бок. – Что ты хохочешь?

– А сделать макияж тебе не нужно?.. Вот прямо сию минуту?

– Сашка, ты ничего не понимаешь!

– Ну, уж побольше тебя, – заявил он с невыносимым самодовольством. – Особенно в женщинах. Особенно по утрам.

Он погладил её по плечам, по спине, запустил руку в кудри и погладил затылок. Тонечка охнула и закрыла глаза.

– Ты точно запер дверь?

Он хмыкнул.

– Абсолютно.

И больше она не вспоминала ни про зубы, ни про дверь."

"Ей так нравилось быть с ним, очень близко, страшно тесно, принадлежать ему, ни о чём не думать, только чувствовать – всей кожей, телом, сердцем, мозгом, – что он рядом, с ней, в ней, внутри и снаружи, и всякий раз это было так, словно она на какое-то время переставала быть Антониной Морозовой-Герман, сценаристкой, хозяйкой дома, матерью взрослой дочери.

Она вообще переставала быть человеком и превращалась в сгусток энергии, похожей на термоядерную, неустойчивую и неуправляемую, и эта энергия искала выход, и выход был только один.

Только один человек мог её вынести без потерь – это он с его бесстрашием и силой.

…Когда она немного пришла в себя и разлепила глаза, оказалось, что он опять сидит на пятках и рассматривает ее. Она подняла отяжелевшую руку, взяла его за подбородок и повернула голову.

– Не смотри ты на меня, – сказала она.

– Хочу и буду.

Он перехватил руку, поцеловал, помедлил, взял Тонечку за уши и поцеловал в губы.